Илай Уоллак. Двойная жизнь плохого парня

Ада Шмерлинг 11 ноября 2014
Поделиться

В США умер актер Илай Уоллак.

Илай Уоллак (Эли‑Гершл Воллох) был в Голливуде спецом по части злодеев. И снимался до самой смерти, настигшей его этим летом на 99‑м году. Столь долгой творческой жизнью, начавшейся на заре 1950‑х, Уоллак подтвердил известное голливудское суеверие: актеры на ролях злодеев долго живут.

Им редко много платят, но их больше любят. Так было и с Уоллаком: не красавец, но убедительный карикатурный злодей. Самым незабываемым был его Кальвер в «Великолепной семерке» (1960) — главарь банды, терроризирующий жителей мексиканских деревень. Он повторял свой успех в спагетти‑вестернах, лучшим из которых был «Хороший, плохой, злой» Серджио Леоне (1966), где хорошего парня играл Клинт Иствуд, плохого — Ли ван Клиф, а злого мошенника — Уоллак. Эта роль — вершина в череде его опусов на тему «исчадие ада».

Говоря о любимых негодяях, артист признавался, что ведет двойную жизнь: в кино его, за редким исключением, использовали в амплуа злодея, но в театре его темой был маленький человек — одинокий, неуверенный в себе. В молодости Уоллак играл в первой постановке «Татуированной розы» Теннесси Уиль­ямса на Бродвее, за что получил премию «Тони». Пьеса писалась для Анны Маньяни, но Маньяни отказалась от роли, сославшись на плохой английский. А когда Маньяни решила сыграть в экранной версии, в пару к ней поставили не Уоллака, а Берта Ланкастера, знаменитого красавца.

Театр был первой и главной любовью Уоллака. На его театральном счету — Шекспир и Ануй, Артур Миллер и Том Стоппард, постановка «Дневника Анны Франк» и «Гнезда глухаря» Розова. Но главным его драматургом оставался Теннесси Уильямс — ему Уоллак обязан и первой театральной удачей, и дебютом в кино. Впервые Илай Уоллак появился на экране в 1956‑м в фильме «Куколка» Элиа Казана по сценарию Уильямса. К слову, они оба, Казан и Уоллак, были в числе основателей знаменитой Актерской студии, открытой в Нью‑Йорке в 1947 году и перешедшей в дальнейшем под руководство Ли Страсберга.

Среди его лучших киноработ 1960‑х — бандит Чарли Гант в «Как был завоеван Запад» Форда (1962), странствующий ковбой Гвидо в «Неприкаянных» Хьюстона (1961), эксцентричный миллионер Лиланд в «Как украсть миллион» Уайлера (1966), охотник за золотом Бен Бейкер в «Золоте Маккенны» (1969).

Уоллак часто играл латинских мачо, точно, в деталях, передавая повадки испанцев, мексиканцев и итальянцев. Чем однажды удивил Серджио Леоне. Уоллаку по сюжету надо было перекреститься. И он осенил себя крестным знамением, не морг­нув глазом. Режиссер не поверил глазам: Уоллак, сын еврейских эмигрантов! Но удивляться не стоило: Уоллак с рождения жил в итальянском квартале Бруклина, где почему‑то поселились его родители, перебравшиеся в 1909‑м из польского Перемышля в Нью‑Йорк. Пицца и паста ему были роднее, чем гефилте фиш. Многое из подсмотренного в детстве Уоллак потом подарил своим героям. Лучший образец фирменного итальянца Уоллака — Дон Альтабелло в третьей части «Крестного отца» Копполы (1990).

К тому моменту Уоллак уже перешел к возрастным ролям. Вместо ковбоев и бандитов его стали звать на роли психиатров и юристов, бизнесменов и раввинов. В статусе 90‑летнего патриарха он был востребован и любим. В 2010‑м Американская киноакадемия вручила Уоллаку почетного «Оскара», отметив умение перевоплощаться и неповторимый отпечаток личности, которым отмечены все роли. Это был его единственный «Оскар» за 60 лет работы в кино.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

The Japan Times: Как японский дипломат помог спастись беженке‑еврейке

Ей удалось бежать, прежде чем нацисты вторглись на территорию нынешней Литвы, находившейся тогда под властью СССР. Пребывание Фридман в Японии было короткой остановкой на пути к еврейскому кварталу Шанхая и, в конечном счете, шагом на пути к ее конечному пункту назначения в Соединенных Штатах уже после Второй мировой войны. Но спасла ее именно та виза, которую она получила от Татэкавы.

Листья Переца Маркиша

Стихотворение «Осень» датировано 1948 годом, это год ареста. Маркишу 53, не нужно было обладать его тонкостью, чтобы понимать, что дело идет к концу. В январе убили Михоэлса, Маркиш написал на его смерть стихотворение редкой силы и редкой откровенности — назвав все вещи их именами. Теперь ему тоже не было хода назад. «Осень» об этом — хотя в ней нет загнанности, мрачности, угнетенности. Готовность — да, согласие с высшей волей — да.