Утонченность речи не сводится к избежанию дурной лексики. Это также вопрос деликатности и эмпатии. Однажды Йоханан Хакука отправился в поля, чтобы посмотреть, как взошел новый урожай. Когда он вернулся в селение, его спросили, хорошо ли взошла пшеница, а он ответил: «Ячмень взошел хорошо», чтобы не разочаровывать людей известием о неурожае пшеницы. Дурные новости, учит нас Талмуд, нужно сообщать аккуратно, заботясь о пострадавшем.

Мудрецы опасались, что, если позволить людям чинить дверную петлю, они воспользуются молотком, а заколачивание молотком — одна из 39 категорий работ, запрещенных в субботу. А на Храм этот запрет не распространяется, наверное, потому, что священники в Храме прекрасно знают о запрете на пользование молотком. Превентивные меры, призванные держать народ в рамках закона, необязательны к соблюдению для элиты.

Седьмой Любавичский Ребе писал: «С точки зрения современной науки, никто не может сказать, что чудеса, описанные в Торе, невозможны. Но также категорически запрещено сводить чудеса к явлениям, уникальность которых заключается в их низкой вероятности». Здесь возникает кажущееся противоречие. С одной стороны, Ребе соглашается, что с научной точки зрения чудеса — это «экстрамаловероятные» явления. Но в то же время он категорически возражает, чтобы чудеса с ними отождествляли. Попытаемся это объяснить.

Иногда он называл себя кальвинистом, но чаще — евреем. Абсолютизм — еврейская черта. «Мне жаль тебя, но я — еврей, — говорил он Адаму Михнику, — стопроцентный. Нельзя быть евреем большим, чем я. Отец и мать — никаких сомнений, без капли примеси. Но я думаю, что я еврей не только поэтому. Я сознаю, что в моих взглядах присутствует некий абсолютизм. Если же взять религиозный аспект, если бы я сам себе формулировал понятие Высшего Существа, то сказал бы, что Б‑г — это насилие. Ведь именно таков Б‑г по Старому Завету. Я это ощущаю сильно».

Сегодня, когда мы обладаем точным научным знанием о вирусах и путях их распространения, нам гораздо лучше, чем нашим предкам: наша способность бороться с инфекционными заболеваниями гораздо выше. Но психологически мы в той же лодке, что и Ханина Сеган а‑Коаним, который две тысячи лет назад пытался понять, что чистое и что нечистое, как предмет прикоснулся к зараженной поверхности и когда.

Рабби Йегуда доводит мысль до логического завершения: если слюна понимается как предмет, переносимый между пространствами, то во рту переносить ее нельзя. А это значит, что если ваш рот наполняется слюной, вы не можете пройти более четырех амот в публичном пространстве, не выплюнув ее прежде. У этого правила есть последствия, неприятные с гигиенической точки зрения. Только представьте себе множество людей, идущих и плюющих всю субботу напролет. Но есть и последствия, интересные в логическом смысле.

Можно ли переносить предметы с крыши дома на крышу разрушенного дома? А как быть с кораблем — следует ли относиться к борту корабля как к стене дома или просто как к ограждению от воды? А если вам нужно вытащить корабль на сушу и перевернуть его вверх дном — какова тогда будет роль его бортов? А как быть с беседкой, у которой есть крыша, но нет стен? А если вы надели головной убор, вышли из дома во двор и оставили его там, а потом кто‑то взял ваш головной убор и отнес в другой двор, считается ли это нарушением закона? Достигнув конца этой дискуссии, я почувствовал, что у меня немного кружится голова.

В Талмуде есть трогательное практическое правило, как определить, является ли ребенок «очень маленьким» и, следовательно, юридически зависимым от своей матери. Рабби Шимон бен Лакиш утверждает, что, если ребенок просыпается с криком «мама», он еще считается «очень маленьким». Но почему, возражает Гемара, наверняка и дети постарше иногда просыпаются, желая увидеть рядом маму. Лучше скорректировать правило следующим образом: лишь тот ребенок, который просыпается с криком не просто «има», а «има, има», то есть продолжает звать маму, пока она не придет, считается очень маленьким.

Читая Талмуд, я всегда пытаюсь найти в тексте свидетельства о том, как его непростые правила соблюдались в реальной жизни — и соблюдались ли они. Трудно поверить, что среднестатистический еврей в Вавилонии V века н. э. — фермер, солдат или торговец — настолько хорошо владел талмудической ученостью, чтобы делать правильный выбор в каждом алахически сложном случае. Являлось ли строгое, скрупулезное соблюдение исключением, как сейчас среди американских евреев, или же правилом?

Дочь Хисды однажды спросила его: «Неужели учителю не нужно немного вздремнуть?» На это Хисда ответил талмудическим эквивалентом выражения «На том свете высплюсь»: «Вскоре [то есть в могиле] настанут дни долгие [для сна] и короткие [для изучения Торы], и мы выспимся». Это своего рода carpe diem, «лови момент», только совсем без эротического гедонизма, который обычно ассоциируется с этим призывом.

Больше не встретишь людей подобной мудрости, сетует Гемара. В пессимистическом пассаже в Эрувин, 53а мудрецы описывают передачу библейской премудрости как постепенную деградацию: «Умы ранних мудрецов были подобны входу в Храм, умы поздних мудрецов — входу в зал Храма, что же до нас, то наши умы подобны ушку иголки, которой зашивают прорехи в одежде». Другие мудрецы развивают эту метафору. С их точки зрения, изучение Торы столь трудно, что они уподобляют его втыканию колышка в маленькую дырочку или попыткам пробить пальцем комок твердого воска.

Если дождь, пролившийся из облака, на момент начала субботы был еще в океане, не следует ли отсчитывать его тхум от океана? Но как нам узнать, возникло ли то или иное облако до наступления субботы или после? И если дождь был в облаке в момент наступления субботы, почему бы не отсчитывать его тхум от облака? Или следует апеллировать к правилу, что «законы тхума не распространяются на высоту более 10 тфахим», — правилу, которое мы обсуждали в прошлый раз применительно к приходу Мессии?