Литературовед Илья Левин в 1980‑х годах слышал от «последнего обэриута» Игоря Бахтерева, что в 1927 году обэриут Боба Левин водил его и Хармса к некоему раввину, жившему на Моховой улице. Ничего особенного бы не было в этом воспоминании, если не знать, какой именно раввин жил в 1927 году на Моховой. А жил там не кто иной, как шестой Любавичский Ребе Йосеф‑Ицхак Шнеерсон...

В ранних вариантах романа, включенных в новое издание, как и в жизни, еврейство Пруста влияло и на его частную, и на общественную деятельность, на дружбу и на семейные связи. Однако ни в том, ни в другом случае оно не проявлялось в открытую. Магия вымысла и метаморфозы персонажей скрывали еврейство самого Пруста, скрывая еврейство и его родни.

До входа советских войск в Чехословакию со времени издания «Пражского круга» оставалось чуть менее трех лет. И неудивительно, что просоветские идеологи незамедлительно стали выпускать в СССР книги о сионистских происках антисоциалистических сил в ЧССР. К тому же живущий в Израиле с 1939 года Брод, который явно хотел поддерживать связь со своей бывшей страной, все же не стремился сопоставлять свои впечатления от произведений Кафки с антисемитскими процессами в Чехословакии, которые шли параллельно или последовательно за кампаниями по борьбе с космополитизмом или «делом врачей» в СССР.

Это был не последний Герш Расейнский в моей жизни. К тому времени я встречалась с другим Гершем Расейнским — этот молодой человек вырос в нерелигиозной семье, но недавно открыл в себе пламя Торы и с восторгом рассказывал мне об этом. Его излияния не доставляли мне особого удовольствия, поэтому, когда он бросил Гарвард и поступил в ешиву в Израиле, мы расстались. Но от таких, как Герш Расейнский, так просто не избавишься.

В тот вечер, который я провела в обществе Граде, он мало говорил о себе. Он сказал только, что нигде не находит покоя: изучая Талмуд, он ощущает, что должен был бы читать Достоевского, а читая Достоевского, думает, что следовало бы изучать Талмуд. Годом позже я начала понимать, во что может превратить такой конфликт гениальный писатель. Это произошло, когда я впервые увидела его рассказ 1952 года «Мой спор с Гершем Расейнским».

На протяжении более чем столетней истории изучения древнерусских повестей о Соломоне неоднократно ставился вопрос об их источниках, греческих или еврейских. Первые так и не были обнаружены, зато почти все древнерусские повести Соломонова цикла можно соотнести с текстами из средневековой еврейской литературы.

Эссе посвящено личным отношениям между Бродским и Венецией. Его восхищению высшей на земле красотой, которая и есть этот город. Где, по его признанию, он готов был бы жить хоть собакой, хоть крысой, лишь бы на это смотреть... Подлетая к Венеции, видишь болото, на котором она стоит. Фондаменти, по которым идешь вдоль воды, на которых стоит отражающаяся в ней красота, здесь насыпные, рукотворные. Красота — фундамент человечества. Последняя и подлинная опора. На Сан-Микеле, глядя на город, это ощущаешь физически...

Ранним Озом восхищались за непревзойденное мастерство и холодную безупречность его произведений, но в конце концов те же качества оттолкнули читателей и критиков. Возможно, именно незащищенность этих теплых, бессвязных воспоминаний помогла читателям снова почувствовать в Озе что‑то свое. Возможно, полюбить нашего волшебника стало проще, когда он вышел из‑за завесы безупречности и перед нами предстал хрупкий старик, который, лишившись волшебного дара слова и самоуверенности пророка, осмелился показаться людям таким, каков он на самом деле, таким, какими однажды мы все станем — одиночкой, одержимо предающимся сладостным и страстным воспоминаниям?

Заикание — следствие тяжелой контузии, пожизненный его спутник. Если бы только оно! По просьбе гостя Ахматова прочитала ему отрывок из «Поэмы без героя». Эта встреча, не единственная в Ташкенте, сыграла немалую роль в судьбе Гребнева. После выписки из госпиталя Анна Андреевна снабдила его рекомендательными письмами известным в Москве литераторам. Письма эти он никому не показывал и никому о них не говорил, даже сам счел возможным прочитать более чем через двадцать лет, когда Анны Андреевны уже не стало.

Иосиф Бург был «последним из могикан» в пестрой и драматичной истории еврейской литературы в Черновцах. Даже в послевоенном Советском Союзе, после ужасающего разгрома советской еврейской культуры и убийства ее ведущих деятелей, в этом небольшом городе продолжал теплиться огонек еврейского творчества. В местной филармонии выступала на идише знаменитая актриса Сиди Таль. Продолжали традицию еврейского художественного слова писатели Меир Харац, Мойше Альтман, Хаим Меламуд, Иосиф Бург.

Вот еще удивительная запись Цветаевой. Похоже, эта запись положила начало классическим строчкам о «гетто избранничеств»: «Слава Б-гу, что я не еврейка… При первом же “жидовка” я бы подняла камень с мостовой – и убила… Откуда у меня – с детства – чувство преследования? Не была ли я еврейкой в средние века?Во всяком случае – если мне суждено когда-нибудь сойти с ума – это будет не мания Величия».

Для многих в Греции да и во всем мире поэт начала XX века Иосиф Элийя остается выдающимся мыслителем, развивавшим 2300‑летнюю традицию греко‑иудейской мысли, объединив основополагающие западные традиции рационализма и веры, которые он постиг за три тревожных десятилетия...