С приходом к власти Фиделя Кастро, в 1959 году, стало ясно, что евреев он не преследует, но все бизнесмены, и в том числе Линди Лоуингер, туманно видели свое будущее при коммунизме. В 1961 году, после опасного побега, отец, мать и юная Роуз, 1956 года рождения, нашли квартиру с одной спальней в Майами-Бич. Исход большинства евреев из страны — и еврейская история Кубы, которую они оставили позади, — недавно стали темой нескольких новых книг: новое поколение людей, связанных со страной, осмысливает истории своих семей.

В описании приобщения к своим «забытым корням» одной из героинь Соболева, Арины, которую мы воспринимаем поначалу как вполне русскую девушку если не по «крови», то по воспитанию и образу мыслей, мы вдруг видим ее внезапное погружение в еврейство…  Кажется, один из важнейших эпизодов в романе – путешествие Арины на Западную Украину, в Меджибож, где ей открывается внутренний смысл и нерв убитой культуры. 

Камю знал об активной деятельности Сопротивления в этих краях и о выдающейся мирной операции по спасению на плато, где примерно с июня 1940‑го до конца войны получили помощь и приют около 5 тыс. беженцев, 3500 из них — евреи. Для оккупированной Европы тех лет это была беспрецедентная коллективная спасательная операция. «Чума» описывает основной вид сопротивления — спасение, — распространенный в той местности, где Камю работал над романом.

Программу антисемитских преследований новая власть приняла по собственному почину, а вовсе не по приказу нацистов. В начале оккупации победители предоставили режиму Виши свободу действий в том, что касалось евреев. Французские власти предпочли «собственную программу, и она не уступала бесчинствам, которые немцы творили на оккупированном севере Франции, а кое в чем и превосходила их».

Хотя «Хрупкая бренность» черпает из двух философских традиций — раввинистической и западной, на истолкования Фишбейна часто влияют концепция из классической каббалы (понятие всеобъемлющей Торы, существовавшей прежде сотворения мира) и хасидские мыслители, старающиеся пробудить читателей, чтобы те занялись дерех а‑авода — духовной работой в этом мире, которой дает толчок встреча с каноническим текстом.

Одна из историй, рассказанных в «Ученике из Бухенвальда», посвящена поездке Орена со своим дедушкой в начале 1990-х годов в Сечовец, где родился Александр. Оттуда они вдвоем отправились в Бухенвальд. «Мы вошли в ворота лагеря, и там никого не было, — вспоминает Орен. — Дед был ужасно разочарован тем, что деревянные бараки разрушены. Мы ездили на экскурсию, и он говорил мне: "Здесь мы гуляли, здесь был лагерь…" Он все помнил».

В 5451 году (1690–1691) гамбургская еврейка записала для своих детей эту притчу о непохожем на короля Лира отце птичьего семейства. Притча о птицах первой вошла в число историй, открывающих тщательно продуманную автобиографию — рассказ о превратностях судьбы, — которую она сочиняла много лет и которую вручила детям. И, как показало время, не только детям, но — истории, поскольку автобиография стала источником сведений о социальной и культурной жизни немецких евреев (ашкеназов). Гамбургскую еврейку звали Глюкель фон Хамельн. Автобиография Гликль — первая из дошедших до нас автобиографий еврейских женщин.

То, что автор умер за год до окончания войны, когда вскрылись все факты и подробности случившегося, стало в определенном смысле достоинством книги. Мы знаем, к чему идет, что будет с близкими героев, оставшимися в Германии или воюющими с ней. И какая роль уготована самим героям, спасшим свои жизни. Зингер обращается к их поступкам, словам, позициям не задним числом, а сейчас, непосредственно — когда они только еще бежали от нацизма, не отдавая себе отчета в том, что бегут от смерти.

Продажи стильной одежды в Берлине достигли своего пика в бурные 1920-е годы, когда насчитывалось более 2700 магазинов, преимущественно принадлежавших еврейским семьям. Одежда продавалась в роскошных торговых центрах, которые тоже в основном принадлежали еврейским семьям. Берлинская одежда пользовалась успехом во всем мире. Антисемитизм и зависть к успехам евреев в торговле присутствовали с самого начала...

Чем глубже и продолжительнее Нетаньяху погружался в текст, тем сильнее его ближайшее окружение тревожилось, что ему «интереснее быть писателем, чем премьер‑министром», и львиную долю времени он тратит на работу над книгой, вместо того чтобы добиваться переизбрания. Не сомневаюсь, писательство доставляет ему больше удовольствия, чем политика... Но он знал, когда надо переключиться на избирательную кампанию, и уж тогда‑то выложился по полной на политической арене

Если вина прежнего, среднелобого восприятия Кафки в том, что в нем видели очередного писателя‑экзистенциалиста, то современного Кафку переосмыслили в соответствии со среднелобым прогрессивным нарративом нашей эпохи: Кафка писал в жанре автофикшн, охотно пускал читателя в свою «мастерскую», но, увы, родился не в то время и не в том месте! Это не тот Кафка, чье творчество Вальтер Беньямин охарактеризовал как «болезнь традиции» — и европейской литературы, и еврейского мистицизма, — но всего лишь менее удачливый предшественник того направления, которое не так давно достигло совершенства в творчестве Карла Уве Кнаусгора и нобелевской лауреатки Анни Эрно.