Наиболее архаичной формой приданого был кест, полное или частичное содержание для молодой семьи. Семья невесты могла брать молодоженов аф кест («на содержание»), что считалось для нее очень почетно. Когда‑то смысл этого обычая заключался в том, что молодой муж продолжал в первые годы после женитьбы «учить Тору», что приносило его тестю почет в общине. В советское время смысл кеста изменился: молодого мужа не только содержали, но и обучали профессии.

Мы внезапно оказываемся в фильме Тарантино, где Фанни — идишская версия Невесты в исполнении Умы Турман, мстительницы из «Убить Билла», размахивающей мечом. В традиционной еврейской общине нет места подобным воинским доблестям, замечает Ицкович, «и вовсе не потому, что евреи бесхребетны или малодушны — скорее, в силу их здравого ума и практичности».

Многие евреи с гордостью повторяют миф о еврейском носе — для них это самобытная черта, зримо выделяющая их социально. Отрадна все же мысль, что по этому можно быстро и наглядно опознать в другом еврея. Энтузиазм по поводу еврейского носа — для многих — способ вернуть себе характеристику, которую окарикатуривали, высмеивали и ловко использовали в художественных образах начиная с XII века, включая шекспировского Шейлока, диккенсовского Феджина, в нацистской пропаганде и т. п. 

В Советском Союзе обвинения в ритуальном убийстве продолжали выдвигать даже в 1960‑х годах. Бемпорад исследует через призму этих обвинений взаимоотношения соседей, местных властей и партийных органов. На словах партия ставила целью искоренить антисемитизм, но эта цель имела неоднозначные, а порой и парадоксальные последствия для реальной жизни евреев в СССР, страдавших еще и из‑за того, что евреев ассоциировали с коммунистами

Как тогда евреи массово переходили в ересь объявившего себя Мессией Саббатая Цви, так клялось население Советского Союза в верности Сталину и через несколько лет ринулась Германия под знамена Гитлера. Тогдашний Зингер не мог этого знать, он мог только предполагать и угадывать. Возможно, он был наделен необычайной проницательностью, возможно, нездешним чутьем.

Цель «Кровавой шутки» была не столько в том, чтобы ознакомить читавших на идише в Польше и России с переводами русской антисемитской и либеральной печати, — обзоры их и без того публиковались в еврейских газетах, — сколько в том, чтобы подготовить к восприятию этой темы читателя русского. То есть роман был изначально написан для быстрого перевода на русский язык к моменту открытия дела Бейлиса.

Неевреи говорят о Холокосте как о «том, что произошло в те времена», а евреи, на каком бы языке они ни изъяснялись, говорят о «том, что произошло там». «Те времена» миновали, то, что происходило, прекратилось. Но что сказать о слове «там»? «Слово “там” намекает, что где‑то там, где‑то вдалеке, то, что происходило, происходит до сих пор».

«Фрейд всегда надеялся, что австрийские политики смогут сдержать нацистов и Гитлера. При этом он чувствовал, что антисемитизм в Вене, на который он нередко жаловался, сохраняется, пусть и в небольших масштабах. Конечно, после аншлюса это выглядело крупным просчетом. Важно понимать, что у Фрейда не было желания разрушать свою жизнь и становиться эмигрантом, тем более что он подходил к концу жизни...»

Устройство нацистской системы унижения и истребления заведомо противоестественно, нестерпимо, постоянно выводит на гибельные, леденящие кровь коллизии. Но и они становятся повседневностью, напряжение сменяется относительным успокоением, хождение по краю смерти делается привычным, оставляет место бытовым отношениям, чувствам, какому-никакому юмору.

Нойманн писал свои работы, движимый убеждением, что мудрость хасидских поучений и юнгианской глубинной психологии можно соединить в неком феноменальном путеводителе по внутреннему миру человека... Двухтомник Нойманна, несмотря на его специфическую юнгианскую терминологию и своеобразную манеру письма, может очень много предложить современному читателю. Это блистательная незавершенная симфония вдохновенных умозрений и глубоких прозрений.

В 1948 году 21-летний перуанский метис по имени Сегундо Вильянуэва впервые открыл сундук своего убитого отца. То, что он там обнаружил, изменило ход жизни Вильянуэвы, проведя ее по маловероятной, казалось бы, дуге: от Родакочи, небольшой деревушки в Андах, где он родился в 1927 году, до древнего еврейского кладбища на Елеонской горе в Иерусалиме, где в 2008 году он был погребен под именем Зерубабель Цидкия.

«Мне как мусульманину было очень трудно завоевать доверие еврейской общины. Странно было погружаться в такую закрытую общину... Я вполне понимаю это и уважаю их закрытость, но одновременно очень ценю их принятие того, что мы стали освещать жизнь общины: они доверились нам... Я не осознавал, сколько ограничений наложено на еврейскую общину. Когда вы представляете меньшинство в обществе, жить нормальной жизнью непросто».