Все социальные координаты теряют смысл, кроме единственной: еврей — значит, смертник... Отто Зильберман, поняв, что рано или поздно будет арестован, ищет спасения, стремясь не оставаться на том месте, где его могут найти: он постоянно ездит, перемещается из одного германского города в другой — порой даже в Берлин, откуда он, собственно, и бежит, и где его, берлинца, вернее всего могут арестовать. Впрочем, сразу же, не останавливаясь, он бежит дальше и дальше...

Едвабно стало лакмусовой бумажкой исторической политики памяти Польши, превратившись из общенациональной трагедии в неприятную для польского политического дискурса историю одного местечка. А это значит, что роль книги Яна Томаша Гросса как контрдискурса Институту национальной памяти Польши за эти 25 лет не утратила актуальности

«Певец» — это книга, которая призывает к сочувствию. Она показывает путь превращения человека в статистическую единицу, но подсказывает и обратный путь. Йозеф Шмидт — обладатель бесценного музыкального дара. Это его скрытое сокровище. Обезличивая певца, обесценивая его путь, бюрократическая машина втаптывает в грязь бриллиант

В маленькой книжице Алидори и Сузини успевают рассказать очень многое. Это ведь еще и повествование о том, как жили дети в Италии в конце 1930‑х годов, — о том, какую жизнь уничтожали нацисты... Да, Лучано повезло, он выжил. Хотя читателям‑ровесникам рано знать, что ему пришлось перенести, но следует помнить: всегда есть некий шанс, «иногда номера возвращаются»

Все, что осознали, а осознав, написали лучшие умы о невмещаемо огромной беде, которую называют то Шоа, то Катастрофой, то Холокостом (я предпочитаю Хурбм, так это называется на идише), — все это подпорки памяти, которая нужна не для того, чтобы что‑то предотвратить (опыт убеждает в обратном), а для того, чтобы остаться самим собой — всем вместе и каждому в отдельности. «Территория памяти» — не очень простое и не очень приятное чтение. Но, кажется, необходимое.

Книга начинается с того, что в барак юной заключенной Марселин чудом доставляют письмо от отца, который был схвачен вместе с ней. Вскоре их разлучили. Теперь он находится совсем недалеко от дочери, в Аушвице, и вскоре неизбежно погибнет. Марселин удалось выжить. И вот через 70 лет она отвечает отцу

Личная и семейная память и сопутствующая ей проблема забвения, умолчания, вытеснения. Неназывание неназываемого. Пережившие Холокост (бежавшие из фашистской Вены в Бельгию и принявшие там католичество) бабушка и дедушка Гертье не рассказывали ничего. А о погибших родственниках, если уж совсем было не избежать их упоминания, выражались эвфемистически: «Его нет более». И уводили разговор в сторону. Они и еврейство свое, по существу, замалчивали

Орли Кастель‑Блюм — одна из самых известных в израильском литературном мире персон, обладательница многочисленных призов. Однако на русский язык ее книги переводят редко. Возможно, одна из причин — непреодолимые трудности перевода, потому что писательница обильно использует городской сленг. Вторая причина — ее своеобразное мрачное чувство юмора, понятное не каждому

Молодой эмигрант Марк Коган, мальчик из благополучной московской семьи, врач по образованию и первому профессиональному опыту, готовясь к экзамену для получения лицензии на врачебную деятельность, устраивается на работу в провинциальный пансионат для престарелых выходцев из России... Но всего этого автору кажется мало... Но всего этого автору кажется мало. Он делает Марка, еврея по матери (впрочем, далекого от еврейской традиции), чернокожим — «олимпийским ребенком», сыном заезжего негра‑американца

Эта книга не только религиозно-каноническая, но и поэтическая, с нее во многом начиналась русская литература. И, говоря о переводе Фейги Коган, наконец-то изданном, главным следует назвать творческий импульс переводчицы донести поэтическую составляющую текста, а не только теологическую и литургическую

Читатель «Книжников» спросит: а где же здесь еврейская компонента? А она присутствует в виде вкраплений: там, например, где речь идет о первой жене Франтишека (русское имя, да?) Делюшкина, Женьке Розль и ее родителях Аврааме и Жамке. И о связанной с ними истории о говорящей рыбе... Но важнее автору все же компонента российская — сколь бы ни была она фантасмагорична, и даже именно поэтому

Показания выживших лионских евреев, свидетельствовавших против Барби на суде, читаются как центральный месседж романа. Невыносимая правда, публично проговоренная ими, дает основания называть настоящей темой книги отношения человека с истиной и связь истины с человеческим достоинством