Сильнее всего в этой книге именно израильские новеллы, и сильны они потому, что в них меньше всего литературной игры и больше всего наблюденного вживую: резервистская, окопная, контрольно‑пропускная явь 1970‑х и 1980‑х, жаргон, вульгарность, точные бытовые детали вроде электронных часов за десятку на хевронском рынке или презрения к левой руке как ритуальному оскорблению

Это рассказ о двух религиозных общинах, которые в силу исторических, географических или просто случайных причин оказались рядом. Мы узнаем много интересного и о переходе из одной общины в другую, и о том, как взаимовыгодное сосуществование доходило до того, что кое‑где старообрядцы успешно овладевали идишем, — язык они учили не по словарям и грамматикам, а в постоянном опыте общения от детских игр до деловых контактов

Писсарро родился на острове Сент‑Томас, в то время датской колонии в Карибском море, и потому всю жизнь был подданным Датского королевства (там жила семья его матери, французской еврейки Рахили (Рашели) Мансано, о чем в книге, между прочим, не сказано). А в 1852‑м, 22 лет, он на два года отправился в Венесуэлу, писал там пальмы и индейцев и лишь после этого, вернувшись во Францию, принял решение стать художником

Главным собеседником книги является Бродский. Он эпиграфирует едва ли не половину эссе, в именном указателе ему отведен целый столбец, его словами — «делает нас отсутствующими» — открывается предисловие. Это правомерно: Бродский тоже жил в «скучные времена», тоже пасся на стыке Иерусалима и Афин, Талмуда и Горация, и его персидская стрела до сих пор летит в анн‑арборском воздухе, держа в полете длинный, непрерывный, поющий тон. Но Ковельман не комментатор Бродского, а собеседник...

Идея отправить холст в нокаут — никакая не фигура речи: в начале жизни Сутин хотел стать боксером, но впоследствии реализовал свой темперамент иными средствами, в живописи, которую проживал как «боевое искусство»: «Он наносит кистью апперкоты, он сражается с полотном, пока не отправит его в нокаут»

Какие уж тут связи с подпольем и партизанами, когда двухлетний ребенок лепечет на идише, порывается выбежать наружу, плачет, а кругом война, и каждый день, когда ты остался в живых, похож на выигрыш в какой‑то безумной лотерее. Тут поневоле задумаешься о самом Каме Гинкасе, о не осознанном тогда, в двухлетнем возрасте, но оставшемся где‑то в подкорке опыте жизни на грани смерти

Повествование о жизни Модильяни — человека трудного и несчастливого, как заметил один из авторов книги, «ни в чем не знавшего меры», умершего молодым «в нищете, измученным болезнью и алкоголем», — способно быть весьма разрушительным для детского восприятия. И тут все, с одной стороны, честно, а с другой — сдержанно

Главное, что отмечает автор, это сила Израиля. То, чего более всего не хватает ему и его единомышленникам в Иране. А источник этой силы в том — и это звучит как сентенция из «Пиркей Авот», — что Израиль способен учиться у всех, с кем его сводит жизнь. У Востока и Запада, у жизни и у теории, на своих ошибках и на чужих. Белая зависть буквально сочится со страниц

Гитлера повесили в Бухенвальде, скорее всего, и в других лагерях, но с особенным пылом его повесили в одном лагере для перемещенных лиц: в Ландсберге. В 1946 году «Ландсбергер Лагер‑Цайтунг» сообщала, что «Гитлер висит во множестве вариантов и множестве поз: Гитлер большой, Гитлер толстый, маленький “Гитлеришка”, с медалями и без медалей. Евреи вешали его за голову, за ноги и за брюхо»

Эли (Элиэзер) Визель, сохранявший свою еврейскую идентичность человек мира, учившийся во Франции, с середины 1950‑х живший и окончивший свои дни в США, писавший на идише, иврите, английском и французском (этот роман, в котором ничто не связано с Францией, он написал именно по‑французски), передал Розенбауму‑отцу некоторые черты собственной биографии

Автор не щадит ни читателя, ни самого себя: он рассказывает о том, что пережил в гитлеровских концентрационных лагерях Гандерсхайме (часть Бухенвальда) и Дахау, а также во время долгого, мучительного перехода между этими лагерями после того как к Гандерсхайму приблизились армии союзников: переход оказался еще невыносимее лагерного быта. Французский прозаик Робер Антельм — автор одной‑единственной книги, именно вот этой

Задача перед группой французских авторов стояла очень сложная: рассказать юным читателям, например ученикам средней школы, о том, в чем смысл той или иной работы Марка Шагала, куда уходят ее культурные корни, какова ее символика. Можно ли назвать Шагала религиозным художником, почему у него на картинах соседствуют символы разных религий — иудаизма и православия, к какому опыту художника это восходит, почему он дерзает изображать самого Б‑га — на что у человека еврейской культуры уж точно не должна подниматься рука! — и как он это делает