Фильм не о евреях как носителях особых качеств, отличающих их от других. Фильм — о качествах, присущих всем, но когда они проявляются у евреев, то выражены заметнее, чем у остальных. Неудовлетворенность выпавшей судьбой, желание ее изменить, склонность к протесту. Склонность аггравировать, отягчить обстоятельства, увидеть за ними нечто другое, открыть спрятанную в них неправду, чей-то дурной замысел.

Самым сильным обвинением в адрес сионизма, по словам Гершома Шолема, были слова немецко‑еврейского философа Германа Когена: «Эти ребята просто хотят быть счастливыми». Может быть, именно это имел в виду Идельсон, превращая хасидскую мелодию в сионистский гимн. Но музыка подчиняется собственным законам. В конце концов, «Хава нагила» превзошла свое мистическое восточноевропейское происхождение и новое переосмысление в османской/британской Палестине и превратилась в универсальный символ еврейского счастья.

И действительно, все они — как множество Эстрагонов и Владимиров: они должны действовать, но не могут; не могут действовать, но должны. Удивительно ли, что при попытке повеситься у них спадают штаны? Но даже в 1979 году оказалось, что трагикомедия о Холокосте воспринимается нормально лишь при условии, что в ней нет ничего комического.

Слово «гетто», вернувшись кружным путем в родной город, сменило первоначальное узкоконкретное значение «венецианский медноплавильный завод» на новое, широкое, — стало обозначать в других городах «принудительно изолированный и огороженный еврейский квартал», не имевший никакого отношения к медноплавильному производству, и, в конце концов, в Венеции тоже стало употребляться в этом обобщенном значении.

В детстве я ничего не знал о современной еврейской ассимиляции и как она связана с богатством. Зато я знал, что англизированные евреи, осевшие в этой стране задолго до нас и ныне преуспевающие, были не настоящие евреи, в отличие от нас. Они, судя по всему, были хорошие, благожелательные люди; они были нашим будагаре (советом опекунов), к которому, в случае крайней нужды, можно было обратиться за беспроцентной ссудой. Но, помогая нам материально, они подводили нас духовно. Они были больше похожи на гоев, чем на нас.

«Вечер в саду» читается как послание из прошлого, возрождение затертой истории и пролог‑предостережение настоящему. «Материал необычайно сильный, и удивительно, что он не включен во все школьные курсы истории, — говорит режиссер Карри. — Но думаю, этот митинг выпал из нашей коллективной памяти отчасти потому, что он приводит нас в оторопь и пугает».

Носителей идиша более не притесняют, периодические издания на идише стали обычным явлением, театральные постановки на идише идут довольно часто. Но отношение к евреям рассеяния, прошлым и нынешним, у многих молодых и некоторых стариков по‑прежнему негативное, на них смотрят с досадой, а достижения евреев в рассеянии, втиснутые между величием древнего и гордостью современного Израиля, выглядят почти незаметными. С идишем мирятся только потому, что иврит уже крепко укоренился; но что воплощено в идише — от этого презрительно отмахиваются.

Фильм «Никто не избежит» оказался слишком суровым и мрачным даже для зрителей военного времени, и без того перегруженных суровыми и мрачными кадрами кинохроник. И даже радость от скорой победы, в неизбежности которой уверяли создатели фильма, тускнела после длинного перечня нацистских ужасов и осознания того, что когда‑нибудь придется разбираться с военными преступниками.

Ей, конечно, не очень приятно было слышать, что меня называют социалистом и неверующим; ее огорчало, что я не собирался стать крайзераббинер, но ее отношение к этому было такое: «Не можем же мы иметь все», — сама по себе интересная реакция: ведь она имела так мало. Порвал я с еврейством резко, возвращался же к нему в несколько этапов.

Я чувствовала себя немыслимо взрослой — не то что в в родительском доме, и в то же время ощущала некий разлад между интимностью обстановки, умиротворяющим действием вина и церемонным характером нашего общения. Предобеденные коктейли с Бет и ее родителями помогли мне понять, что даже если стать своей в доску на компанейских пьянках, можно и там остаться не менее закрытой, чем улитка в своем домике, и что алкоголь расрепощает, лишь если — негласно — дать ему волю. За последние три десятка лет мне довелось побывать на множестве коктейлей, и я открыла, что во всем мире евреи (если не считать ортодоксальных иудеев), пьют, и еще как.

Десять лет назад, отвечая в интервью на вопрос, какой фильм они собираются снимать следующим, Джоэл и Итан Коэны заявили, что название будущей картины — «Серьезный человек», действие происходит в 1967 году в еврейской семье. Главного героя зовут Ларри Гопник, фильм низкобюджетный, поэтому обойдутся без больших звезд.

Как только до меня дошла новость о Ребекке Рубин, я, невзирая на солидные лета, поспешила ее заказать. Ребекка, как, наверное, уже знают многие из вас, — это первая кукла‑еврейка, выпущенная в серии «Американская девочка»; и хотя ей предшествовала некая Линдзи Бергман, ставшая «Девочкой года» еще в 2001‑м, именно Ребекку компания включила в постоянную тематическую коллекцию. Однако тут же возникает вопрос: «А похожа ли она вообще на еврейку?» Этот вопрос, разумеется, поднимает еще большую и извечно болезненную тему — а что значит «походить на еврейку»?