Борух Горин

Двар Тора. Вайеце: Лестница раввина Олевского

17 ноября, 11:18
Отправить
Поделиться

Почему благословение Ицхака обернулось для Яакова бегством и лишениями? Что означает лестница Яакова? И как сохранить веру во Всевышнего, когда обещанное избавление еще не наступило? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Вайеце.

Недельная глава «Ваеце» начинается с ухода Яакова из родительского дома и заканчивается его возвращением из Харана. Между этими двумя дорогами проходит двадцать лет — едва ли не вся история становления семьи, из которой вырастет народ Израиля. Спасаясь от гнева Эсава, Яаков отправляется к своему дяде Лавану. По дороге ему снится лестница, соединяющая землю с небом, и Всевышний обещает хранить его. В Харане Яаков встречает Рахель и соглашается служить за право жениться на ней семь лет, но Лаван подменяет невесту, и Яаков женится сначала на Лее, а затем на Рахели. Следуют новые годы работы, рождение детей от Леи, Рахели, Билы и Зилпы, борьба за самостоятельное хозяйство и тяжелый разрыв с Лаваном. Наконец Яаков с семьей покидает Харан, а в конце главы его встречают ангелы Бога. Начавшись видением ангелов в одиночестве, повествование завершается встречей с ними уже на пороге возвращения домой.

Особенность этой главы состоит в том, что великие обещания здесь не избавляют человека от повседневных трудностей. Яакову предстоит иметь дело не только с небесными откровениями, но и с обманом родственника, семейными конфликтами, заработком, ответственностью за детей. Он вынужден учиться жить в мире, который не подчиняется его желаниям. Поэтому лестница, увиденная в начале пути, становится не просто красивым символом связи земли с небом. Она задает вопрос, проходящий через всю главу: каким образом небесное обещание воплощается в земной жизни — и почему путь к его исполнению бывает столь тяжелым?

В преддверии 16 кислева, когда исполняется шестьдесят лет со дня ухода раввина Носона-Ноты Олевского, мы посвятим эту беседу его памяти. Олевский принадлежал к поколению раввинов, сформировавшихся еще в мире дореволюционного еврейского образования, но вынужденных служить уже в совершенно иных исторических условиях. Он был раввином в Иркутске, а в 1944 году стал раввином синагоги в московской Марьиной Роще. В 1957 году он некоторое время занимал должность раввина Московской хоральной синагоги, после чего вернулся к прежнему служению. Его книга «Меир эйней Исраэль» сохранила толкования человека, для которого верность традиции была не отвлеченной темой, а повседневным делом.

Сегодня Марьина Роща ассоциируется с заметным центром еврейской жизни Москвы. В советские десятилетия значение местной синагоги было иным и, возможно, еще более драматичным. В городе, где разрушалась инфраструктура религиозного образования, где действовали ограничения на общинную деятельность и где сама передача знаний между поколениями сталкивалась с препятствиями, молитвенный дом оставался одним из немногих мест живой преемственности. Сюда приходили молиться, спрашивать о еврейском законе, искать людей, способных прочитать и объяснить текст Торы. Синагога была не только местом богослужения, но и свидетельством того, что религиозная жизнь продолжается вопреки обстоятельствам.

Его комментарий к «Ваеце» не является зашифрованным политическим манифестом или прямым рассказом о советском еврействе. И все же биография автора придает особенное звучание его вопросам. Человек, проживший десятилетия в обществе, где привычный мир еврейской учености постепенно исчезал, хорошо знал, что означает продолжать служение без уверенности в скором благополучном исходе. Поэтому вопрос, который он ставит перед Яаковом, звучит особенно пронзительно: что делать человеку, когда обещанное будущее еще не наступило, а настоящее словно противоречит обещанию?

Именно вокруг этого толкования из «Меир эйней Исраэль» (с. 81–82) построена наша беседа. Другие комментарии и хасидские объяснения помогут углубить его мысль, но основой останется необычный ход Олевского: от благословения, обернувшегося бедой, через встречу с Элифазом и сон о лестнице — к словам Всевышнего «Я не оставлю тебя».

С этой синагогой связана и моя собственная жизнь: я хожу в Марьину Рощу уже тридцать шесть лет. Разумеется, самого раввина Олевского я не застал. Но я учился у людей, которые его помнили, говорили о нем с необыкновенным уважением, отмечали день его ухода и читали по нему кадиш. Это память, переданная почти из рук в руки. Прежде чем я познакомился с его книгами, я уже знал, что для людей, которых я считал своими учителями, его имя означало очень многое. Поэтому разговор о его комментарии для меня — не только историко-литературное упражнение.

В 1957 году Олевский ненадолго оказался на кафедре Московской хоральной синагоги, но вернулся к служению в Марьиной Роще. Мы не можем по одному биографическому свидетельству восстановить все мотивы его решения. Однако сама разница между официальным положением раввина в советской столице и жизнью небольшой синагоги на окраине города помогает понять, почему независимость в религиозных вопросах могла иметь для него особенную ценность.

В старой Марьиной Роще не было нынешнего многолюдного общинного комплекса. Небольшая деревянная синагога сохраняла память о мире, который советская действительность настойчиво вытесняла. Здесь еще оставались люди, способные не только читать молитвы, но и объяснять Талмуд, разрешать галахические вопросы, передавать привычки и интонации прежнего еврейского быта. На фоне закрытых школ и разрушенной системы еврейского образования такая преемственность приобретала значение, которое трудно измерить числом прихожан.

В нынешней записи я вспоминаю еще один поразительный эпизод из жизни Олевского. Во время эвакуации, когда достать обычную бумагу было трудно, он собирал на стрельбищах использованные мишени и писал свои сочинения на свободных местах листов. Есть в этой подробности почти неправдоподобная выразительность: человек, для которого не находилось даже бумаги, продолжал создавать книги. В предисловии к одному из галахических трудов он объяснял, зачем писать респонсы в эпоху, когда так мало людей может ими пользоваться: чтобы будущие поколения знали, что и в таких условиях Тору можно было изучать глубоко и серьезно.

Рукописи впоследствии оказались за пределами Советского Союза и были изданы. Само существование «Меир эйней Исраэль» — уже часть этой истории: текст, созданный в среде, где все казалось обреченным на исчезновение, сегодня снова читают. Можно увидеть в этом историческую параллель с Яаковом. Но я не стану утверждать, будто Олевский сознательно зашифровал в толковании собственную судьбу. В этом контексте особенно остро звучит вопрос о благословении, которое не принесло немедленного благополучия. Что должен был чувствовать советский раввин, видевший, как уходят поколения знатоков Торы, как сужается круг людей, приходящих на молитву, как иная жизненная дорога обещает несравненно больше внешних возможностей? Мы не знаем его личных ответов на каждый такой вопрос. Но знаем, что он продолжал учить и писать. Поэтому его объяснение слов «Я не оставлю тебя» звучит не как удобная формула, произнесенная человеком, не знавшим лишений, а как мысль, которую можно сопоставить с целой прожитой жизнью.

Яаков получил благословение отца, но вместо счастья оказался беглецом. Впереди чужая земля, позади брат, желающий его убить. Сон о лестнице обычно воспринимается как торжественное откровение; Олевский предлагает сначала увидеть человека, которому этот сон приснился. Без его страха и растерянности мы рискуем не услышать самого важного в Божественных словах. Берешит 28:10–12
וַיֵּצֵא יַעֲקֹב מִבְּאֵר שָׁבַע וַיֵּלֶךְ חָרָנָה. וַיִּפְגַּע בַּמָּקוֹם וַיָּלֶן שָׁם כִּי בָא הַשֶּׁמֶשׁ (...) וַיַּחֲלֹם וְהִנֵּה סֻלָּם מֻצָּב אַרְצָה
И вышел Яаков из Беэр-Шевы и пошел в Харан. И достиг того места, и заночевал там, ибо зашло солнце (...) И увидел во сне лестницу, стоящую на земле.

В обычном восприятии благословение должно быть началом успеха. Но именно благословение Ицхака становится поводом для ненависти Эсава. Яаков уходит не потому, что хочет приключений или самостоятельности. Он уходит, чтобы остаться в живых. Так возникает разрыв между смыслом события и его ближайшими последствиями. Отец произнес слова о росе небесной, плодородии земли и господстве, но получатель благословения пока лишился дома, привычной защиты и семейного окружения. Это противоречие Олевский не сглаживает: он делает его отправной точкой толкования.

Ривка добивалась благословения для Яакова, считая, что тем самым обеспечивает его будущее. Однако Эсав решил убить брата. Олевский начинает с парадокса: благословение, которое должно было принести успех, пока принесло смертельную опасность. Это не означает, что благословение оказалось ложным, но его действие невозможно оценить по первым последствиям. Олевский, «Меир эйней Исраэль», с. 81
יעקב קיבל הברכות מיצחק, ועל ידי זה חשבה רבקה כי מעתה הוא — יעקב — מוצלח גדול. אבל לדאבונו, הנה לעת עתה צרות גדולות הסבה לו הצלחתו זו, צרות של סכנת נפשות
Яаков получил благословения Ицхака, и потому Ривка думала, что теперь он достигнет большого успеха. Однако пока что этот успех принес ему тяжелые беды, угрожавшие самой жизни.

Принципиально, что комментатор не объявляет страдания Яакова наказанием за получение благословения. Он не пытается объяснить каждую беду тайной виной героя. Его интересует другое: человек не вправе судить об истинности обещания по одному ближайшему эпизоду. Мы нередко подменяем долгосрочное направление жизни мгновенной оценкой — получилось или не получилось, стало легче или тяжелее. Но в истории Яакова итог станет понятен лишь после долгих лет труда и испытаний.

В предыдущей беседе мы подробно говорили о различии между благословением материального достатка и благословением Авраама. Ицхак произносит слова о росе небесной, плодородии земли, хлебе и вине, о власти и силе. Ривка считает, что именно Яаков должен получить возможность действовать в материальном мире. И вот он получает ее — и теряет почти все, что прежде составляло его материальную защищенность. Не будь у нас продолжения истории, можно было бы решить, что Ривка ошиблась. Но Тора требует от читателя терпения: первая сцена после благословения еще не раскрывает его результата.Мы привыкли к литературному приему, когда читателю сначала кажется, будто он понял происходящее, а потом новая глава меняет смысл всего предшествующего. В истории Яакова такое изменение занимает не несколько страниц, а десятилетия. Только после труда у Лавана, рождения детей, обретения имущества и возвращения к собственной земле становится видно, каким путем осуществлялось обещанное. В начале этой дороги Яаков не располагает тем знанием, которым располагаем мы, читатели.

Комментатор останавливается на словах «И вышел Яаков из Беэр-Шевы, и пошел в Харан». Почему выход и путь названы раздельно? Он предполагает, что Яаков сперва укрылся в доме учения Эвера: Эсав знал о намерении родителей отправить сына к Лавану и мог перехватить его по дороге.

Четырнадцать лет в доме Эвера — не подробность, которую можно незаметно вставить в буквальный текст Торы. Это традиционное объяснение хронологии, к которому обращается Олевский. Однако в рамках его замысла оно играет важную роль: Яаков не просто бежит, он использует вынужденную паузу для учебы. Дорога к Лавану начинается не с приспособления к его миру, а с укрепления того, что Яаков получил в доме родителей.

Особенно поразительно, что вынужденную задержку предание связывает не с поисками безопасного ремесла, а с учебой. Казалось бы, человеку, которому предстоит жить среди чужих людей, надо научиться охотиться, защищаться, торговаться. Но Яаков возвращается к тому, что умел прежде: к изучению Торы. В таком прочтении годы в доме Эвера не побег от действительности, а подготовка к ней. Перед тем как столкнуться с миром Лавана, Яаков укрепляет внутренние опоры. Его будущая практичность вырастет не из отказа от шатра, а из верности тому, чему он научился в шатре.

Даже после этого Яаков не был в безопасности. В мидрашистском рассказе, который приводит Раши к Берешит 29:11, Эсав послал Элифаза убить брата. Элифаз, воспитанный в доме Ицхака, не решился совершить убийство. Яаков предложил забрать все имущество, поскольку бедняк, по выражению мудрецов, подобен умершему. Так наследник благословения оказался без средств.В истории Элифаза скрыта особая жестокость положения Яакова. Он спасает жизнь ценой полного разорения. Для стороннего наблюдателя это можно назвать удачным исходом: ведь убийства не произошло. Но для человека, который теперь должен начать жизнь в чужом доме, потеря всего имущества означает новую зависимость. Ему предстоит просить руки дочери Лавана, не имея средств, которые обычно сопровождали сватовство. Спасение не отменяет уязвимости.

Яаков остался жив — и одновременно лишился того, что позволяло бы ему начать жизнь на чужбине без унизительной зависимости. Это знакомо каждому, кто когда-либо вынужден был уехать без денег и поддержки. Эмиграция с обеспеченным счетом и переезд без копейки — совершенно разные испытания. У Яакова нет средств для обычного брачного дара; ему остается предложить будущему тестю собственный труд. Он не просто идет искать невесту — он идет туда, где ему придется расплачиваться годами своей жизни.

Олевский связывает с этим ночлег под открытым небом. Почему Яаков не остановился в ближайшем селении? В рамках такого прочтения у него просто не было денег. Слова «ибо зашло солнце» приобретают дополнительный смысл: будто зашло солнце его прежней жизни. Это авторское толкование возвращает видению жизненную конкретность: человек, которому обещана земля, сейчас не имеет даже крова.Тора не сообщает, что Яаков остался на ночлег исключительно из-за отсутствия денег; Раши связывает заход солнца и с чудесным ходом событий. Олевский предлагает иной, психологически насыщенный ракурс. Он не заменяет им другие толкования, а помогает увидеть, как пережитая утрата могла определить восприятие Яаковом дороги.

Для Олевского это важнейшая деталь психологического портрета. В прочтении Олевского сила заключается в самом земном вопросе: почему путник не пошел к людям и не попросил ночлега? Возможно, потому, что ему нечем было за него заплатить. И именно этому человеку будет дано одно из самых возвышенных откровений Торы.

Слово «ваифга» — «достиг того места» — становится для Олевского ключом к рассказу. Мудрецы понимают его как указание на молитву. Но тот же корень может встречаться в контексте нападения и столкновения. Олевский предлагает четыре прочтения: молитва, смертельная угроза от Элифаза, вынужденная задержка и чудесное приближение места. Перед нами не четыре события, прямо описанные в стихе, а четыре смысловых слоя одного слова. Олевский, «Меир эйней Исраэль», с. 81
ולכן כאן כשאמר: ויפגע במקום, מתפרש בכמה אנפין. א׳ מלשון תפילה כפירוש חז״ל. ב׳ מלשון הריגה (...) ג׳ מלשון עכבה (...) ד׳ שהמקום קפץ אליו, כדרשת חז״ל
Поэтому «ваифга ба-маком» допускает несколько объяснений: молитва, как у мудрецов; угроза гибели (...); задержка (...); чудесное приближение места, по толкованию мудрецов.

В одном слове Олевский соединяет разные пласты традиции. С одной стороны, молитва: именно здесь, по словам мудрецов, Яаков устанавливает вечернее обращение к Богу. С другой — встреча с угрозой: Элифаз мог стать его убийцей. С третьей — остановка, в которой человек вынужден осмыслить случившееся. Наконец, чудесное приближение священного места указывает на то, что даже бегство не вывело Яакова за пределы Божественного присутствия.
Здесь уместно вспомнить традиционное объяснение трех ежедневных молитв. Утреннюю связывают с Авраамом, послеполуденную — с Ицхаком, а вечернюю — с Яаковом. Молитва Яакова возникает на пороге ночи. В символическом смысле это чрезвычайно выразительно: человек обращается к Богу не тогда, когда все видно и понятно, а когда мир погружается в темноту. Олевский добавляет к этому еще и опасность встречи с Элифазом. Встреча с Богом оказывается не отменой встречи с угрозой, а ответом на нее.

Особенно выразительно соседство молитвы и опасности. Место встречи с Богом оказывается одновременно местом, где человек пережил потерю и страх. Не всякая молитва возникает после спасения, когда уже есть за что благодарить. Иногда она рождается в самой середине бедствия, когда еще неизвестно, чем все закончится.

Почему Яаков видит именно лестницу? Олевский вспоминает мидраш о том, что Всевышний соединяет пары, и другой образ — лестницы, по которым одного человека поднимают, а другого опускают. Римская матрона спрашивала мудреца, чем Творец занят после завершения сотворения мира.

Ответ о соединении пар напоминает, что человеческие судьбы складываются не по одной простой формуле. Берешит раба 68:4
ומאותו יום ועד עכשיו מהו עושה? (...) הקדוש ברוך הוא יושב ומזווג זיווגים
«А чем Он занимается с того дня доныне?» (...) «Святой, благословен Он, соединяет пары».

В мидраше о соединении пар есть еще одна мысль, важная для судьбы Яакова. Брак не возникает в пустоте: соединяются два человека, две семьи, два уклада. Иногда то, что со стороны кажется случайностью или даже препятствием, оказывается частью более длинного пути. Яаков хочет жениться на Рахели, но получает Лею; желает скорее вернуться домой, но остается работать; надеется на честный договор, но сталкивается с уловками Лавана. Его семейная жизнь развивается не по первоначальному плану. Это не значит, что обман Лавана становится добром. Но глава показывает, что Божественное обещание осуществляется через реальную человеческую историю, в которой есть и чужая вина, и собственный труд.

Сватовство, о котором говорят мудрецы, у Яакова станет отдельной драмой. Он полюбит Рахель, будет работать ради нее семь лет, а в день свадьбы обнаружит, что Лаван обманул его и выдал за него Лею. Нет оснований оправдывать этот обман тем, что в итоге родилась большая семья. Но сама история показывает, насколько далеко могут разойтись человеческий план и действительный путь. Мы иногда с ужасом вспоминаем препятствие, которое когда-то сорвало наши намерения, а затем понимаем, что без него не произошла бы важнейшая встреча нашей жизни. Это не делает всякое препятствие благом; это лишь напоминает, что мы не видим всех последствий заранее.

Олевский читает ангелов, поднимающихся и спускающихся, как образ причин, через которые меняется положение людей. Но сейчас движение кажется Яакову несправедливым: Эсав остался в благополучии, Лаван живет в достатке, а он сам идет к Лавану нищим. По словам Олевского, спуск относится к Яакову, подъем — к Эсаву и Лавану. Это не буквальное значение стиха, а смелая психологическая интерпретация. Олевский, «Меир эйней Исраэль», с. 82
אך הירידה כעת, היא: בו (ביעקב) והעליה היא בעשו ולבן
Но сейчас спуск приходится на него, Яакова, а подъем — на Эсава и Лавана.

Олевский обращает внимание на горькую асимметрию: тот, кто должен стать носителем благословения, находится внизу, а люди, чьи нравственные качества вызывают вопросы, пока занимают более благополучное положение. Этот образ особенно понятен в мире, где праведность не гарантирует ни богатства, ни общественного успеха. Он также предостерегает от слишком простого вывода: благополучие одного человека не доказывает его нравственного превосходства, а бедность другого — его духовной несостоятельности.

Образ лестницы становится особенно болезненным, если вспомнить, что Яаков получил обещание материального благополучия. Человек, никогда не бывший богатым, может не считать себя разорившимся оттого, что у него мало денег. Но тот, кому только что обещали росу небесную и плодородие земли, особенно остро переживает пустоту собственных рук. Он словно обанкротившийся наследник огромного состояния. И напротив, Эсав и Лаван выглядят людьми, которые прекрасно устроились. Но внешняя удача не служит свидетельством нравственной правоты, как и бедность сама по себе не делает человека ни святым, ни порочным.Здесь легко провести параллель с советским еврейством. Религиозное служение могло означать ограничения в образовании, карьере и общественной жизни; отказ от него открывал некоторые возможности, но вовсе не гарантировал безопасности. Олевский жил в мире, где мерить человеческую правоту успехом было особенно соблазнительно и особенно опасно. И его Яаков — человек, находящийся внизу лестницы, но не утративший достоинства.

Лестница не уничтожает расстояния между землей и небом. Она соединяет их ступенями, по которым предстоит пройти. Сегодняшнее положение человека еще не является окончательным приговором. Но знание этого не отменяет трудности сегодняшнего дня.

К тому же Яаков должен жениться в доме Лавана. Как бедному пришельцу получить согласие богатого хозяина? Как совместить духовный дом Ицхака с домом Лавана? Олевский связывает образ лестницы и с браком: иногда для соединения двух судеб одному приходится подняться, а другому — уступить. Так символ небесного видения оказывается связан с вполне земными тревогами.Встреча с Лаваном позже подтвердит обоснованность тревоги Яакова. Он станет работать ради Рахели семь лет, но будет обманут и вынужден согласиться на новые условия. Даже когда обзаведется семьей, его самостоятельность останется ограниченной. Поэтому обещание о возвращении в собственную землю имеет не только географический смысл: оно касается свободы человека, который пока вынужден зависеть от чужой воли.

Возвращение на свою землю в этом контексте означает больше, чем пересечение границы. Яакову предстоит прожить годы под властью Лавана, человека, который будет менять условия договора и использовать его труд. Обещание вернуться — это обещание однажды выйти из зависимости. Для читателя, знающего историю советских евреев, такой мотив неизбежно вызывает дополнительные ассоциации. Но опять-таки речь идет о нашем историческом прочтении, а не о доказанной политической аллегории Олевского.

Всевышний обещает Яакову землю, многочисленное потомство и возвращение. Но Олевский задает главный вопрос: как жить до исполнения обещания? Яаков уже получил благословение — и все же пережил бегство и разорение. Будущее благо не кормит его сегодня и не избавляет от завтрашней встречи с Лаваном.Вопрос «что делать до спасения?» не следует понимать как отказ от надежды. Напротив, он возникает именно у человека, который принимает обещание всерьез. Он знает, что помощь придет, но не знает когда; верит в будущее, но отвечает за сегодняшний день. В этом и состоит глубина короткой хасидской истории, которую Олевский помещает в конец своего толкования.

Ответ скрыт в словах: «И вот Я с тобой, и сохраню тебя повсюду, куда пойдешь […] ибо не оставлю тебя, пока не исполню того, что обещал». Здесь две части обещания: далекая цель и присутствие Бога на пути к ней. Вторая часть обращена именно к человеку, который еще не увидел исполнения первой. Берешит 28:15
וְהִנֵּה אָנֹכִי עִמָּךְ וּשְׁמַרְתִּיךָ בְּכֹל אֲשֶׁר תֵּלֵךְ וַהֲשִׁבֹתִיךָ אֶל הָאֲדָמָה הַזֹּאת כִּי לֹא אֶעֱזָבְךָ עַד אֲשֶׁר אִם עָשִׂיתִי אֵת אֲשֶׁר דִּבַּרְתִּי לָךְ
И вот Я с тобой, и сохраню тебя повсюду, куда пойдешь, и возвращу тебя на эту землю, ибо не оставлю тебя, пока не исполню обещанного тебе.
Здесь нужно услышать грамматику обещания. Всевышний не только говорит: «Я возвращу тебя». Он говорит: «Я с тобой». Первое относится к будущему, второе — к настоящему. Не оставлю — значит, период ожидания тоже входит в отношения между Богом и человеком. Яаков не получает расписания всех будущих событий, но получает основание идти дальше.

У обещания есть удивительная грамматика. Всевышний говорит Яакову не только: «Я возвращу тебя», но прежде: «Я с тобой». Одно высказывание обращено к будущему, другое — к настоящему. Яакову не сообщают даты возвращения, не рассказывают о будущем обмане Лавана и не объясняют, каким образом родится его большая семья. Он получает то, без чего невозможно сделать следующий шаг: уверенность, что время ожидания не является временем оставленности.

Олевский приводит хасидскую историю. Бедный хасид пришел к праведнику и пожаловался, что не может прокормить семью. Праведник заверил, что Всевышний поможет. «Ребе, но что делать до спасения?» — спросил хасид. Ответ был краток: «До спасения Всевышний тебя не оставит». В этой истории есть тонкий юмор, но и серьезная мысль. Человек спрашивает о хлебе сегодня, а слышит об избавлении завтра. Его вопрос законен: ожидание не отменяет ежедневных обязанностей. Олевский, «Меир эйней Исраэль», с. 82
רבי! אבל מה לעשות עד תשועת הקב״ה? והשיב לו: כי עד התשועה, הקב״ה לא יעזבך
«Ребе, но что делать до спасения Всевышнего?» Он ответил: «До спасения Всевышний тебя не оставит».
Олевский приводит историю как притчу о доверии. В истории о бедном хасиде скрыт почти комический конфликт двух времен. Ребе говорит о спасении, которое придет, а хасид спрашивает о хлебе, который нужен сегодня. Нельзя объявить этот вопрос недостатком веры. Вера не освобождает от необходимости кормить семью, искать работу и принимать решения. Но ответ праведника переносит внимание с календаря спасения на присутствие Бога: до того, как положение изменится, человек тоже не будет оставлен. У Олевского эта короткая история становится ключом ко всему сну Яакова.

Обещание присутствия не означает, что беда воображаемая или что человеку не нужно трудиться. Яаков действительно беден, действительно боится и действительно не знает будущего. Но он получает не гарантию легкой дороги, а уверение, что не будет оставлен на этой дороге.

После сна Тора сообщает: «И поднял Яаков ноги свои и пошел в землю сынов Востока». Раши объясняет, что после доброй вести и обещания защиты сердце понесло его ноги. Обстоятельства еще не изменились: имущество не вернулось, Эсав не примирился с братом, Лаван не стал добрее. Но Яаков вновь способен идти. Берешит 29:1; Раши
וַיִּשָּׂא יַעֲקֹב רַגְלָיו וַיֵּלֶךְ אַרְצָה בְנֵי קֶדֶם. משנתבשר בשורה טובה שהובטח בשמירה נשא לבו את רגליו ונעשה קל ללכת
И поднял Яаков ноги и пошел в землю сынов Востока. Получив добрую весть и обещание защиты, сердце понесло его ноги, и ему стало легче идти.
Точность Раши здесь замечательна. Он не говорит, что Яаков внезапно стал сильнее физически или что путь сократился. Изменилось внутреннее состояние путника: сердце понесло ноги. После пережитой опасности ему возвращается способность двигаться. Образ не требует отрицать тяжесть дороги; он показывает, что та же дорога может восприниматься иначе, когда у человека появляется надежда.
Обстоятельства после пробуждения остались прежними. Элифаз не вернул имущество; Эсав не отказался от ненависти; Лаван еще не встретил Яакова. И все же в Торе меняется глагол движения: сердце несет ноги. Это, пожалуй, одна из самых точных формул надежды. Она не обещает, что дорога сократится или станет безопасной. Она говорит, что человек снова способен по ней идти. Надежда не заменяет действительности; она возвращает способность действовать внутри действительности.

В «Тании» Алтер Ребе сравнивает духовную борьбу с поединком двух людей: даже более сильный может проиграть, если его движения скованы вялостью. Это отдельное хасидское сопоставление, не слова Олевского. Оно помогает понять, почему возвращенная Яакову легкость не просто приятное чувство. Надежда возвращает способность действовать. Тания, «Ликутей амарим», гл. 26
כמו שנצחון לנצח דבר גשמי כגון שני אנשים המתאבקים זה עם זה להפיל זה את זה הנה אם האחד הוא בעצלות וכבדות ינוצח בקל ויפול גם אם הוא גבור יותר מחבירו
Как в борьбе двух людей: если один вял и тяжел на подъем, он легко потерпит поражение, даже если сильнее другого.

При этом надежда не заменяет труда. Впереди Яакова ждут годы у Лавана, семейные испытания и возвращение к Эсаву. Божественное обещание не совершает за него всех решений. Оно позволяет продолжать путь, не считая временное поражение окончательным итогом.В этом смысле урок Яакова не заканчивается у подножия лестницы. Он должен пройти двадцать лет жизни у Лавана. Там его вера будет проверяться не чудесным сном, а справедливостью в труде, верностью семье, терпением и способностью защищать близких. И когда он наконец уйдет, история вновь приведет его к встрече с ангелами. Между двумя встречами — не пустое ожидание, а прожитая жизнь.

Время ожидания — не пустота между двумя важными событиями. В нем человек обязан молиться, трудиться, исполнять заповеди и заботиться о близких. Поэтому практическим продолжением нашего урока станет установление постоянного времени для молитвы или изучения Торы, пусть даже небольшого. Не ждать, пока жизнь окончательно устроится, чтобы начать служить Всевышнему.

Практический вывод можно выразить через заповедь постоянного изучения Торы. Человеку не следует откладывать служение до времени, когда исчезнут тревоги, появятся деньги и освободится расписание. Даже короткое ежедневное занятие, назначенное на определенное время, превращает ожидание в действие. В тяжелые периоды особенно важно сохранить хотя бы небольшой, но устойчивый порядок молитвы, учебы и добрых дел.

Величие толкования Олевского в том, что оно не предлагает Яакову забыть о бедах. Оно дает смысл самой дороге. Вопрос «что будет потом?» остается открытым; но рядом с ним появляется другое знание: «Я не оставлю тебя». И этого оказывается достаточно, чтобы сердце снова понесло ноги.

Когда сегодня смотришь на еврейскую жизнь Марьиной Рощи, трудно не подумать о тех, кто молился и учил в маленькой деревянной синагоге, не имея оснований предвидеть ее будущее. Нынешняя община возникла не сама собой и не только благодаря благоприятным обстоятельствам последующих десятилетий. Между прежней синагогой и сегодняшней жизнью существует связь, которую создавали люди, продолжавшие служение даже тогда, когда оно казалось почти безнадежным. Среди них был раввин Носон-Нота Олевский.В этом смысле его толкование оказывается еще и уроком исторического терпения. Ни Яаков, лежащий на камнях, ни советский раввин, пишущий свои труды на случайно найденных листах, не могли знать, как именно будут выглядеть будущие поколения. Но они могли делать то, что было необходимо сегодня. Вера в обещание не превращала настоящее в праздник. Она помогала не прекращать путь. Пусть память раввина Олевского будет благословенна, а его слова напоминают нам: прежде чем наступит избавление, Всевышний не оставляет человека.

Отправить
Поделиться
0 комментариев
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Выбор редакции