Почему Всевышний похвалил Моше за разбитие скрижалей? Что такое полная тшува? И как думать Торой? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин накануне Йом Кипура читает недельную главу Везот га-Браха. 

Йом Кипур: Когда инструкции заканчиваются 

Везот а-браха: последний урок Моше

Глава «Везот а-браха» завершает Пятикнижие. Перед смертью Моше благословляет колена Израиля, затем поднимается на гору Нево, откуда Всевышний показывает ему Землю Израиля. Моше умирает, народ оплакивает его тридцать дней, Йеошуа принимает руководство, а Тора завершает рассказ словами о неповторимом пророчестве Моше, его чудесах, «сильной руке» и «великом устрашении, которое совершил Моше перед глазами всего Израиля» (Дварим 34:12). Именно последние слова Раши связывает с одним из самых драматических поступков Моше — разбитием первых скрижалей.

Я хочу сегодня снова вернуться к разбитым скрижалям, но совсем не к той теме, о которой мы уже говорили раньше. Не к святости разбитого, не к тому, что обломки скрижалей лежали в Ковчеге рядом с целыми, не к человеку, который после падения остается святым, и даже не к тому, что вторые скрижали появляются после тшувы. Меня интересует другое: почему Тора заканчивается похвалой Моше за поступок, которого Всевышний ему не приказывал?

Последний стих всей Торы говорит: «И по всей руке сильной, и по всему великому устрашению, которое совершил Моше перед глазами всего Израиля» (Дварим 34:12). Раши завершает свой комментарий на Пятикнижие словами: «Перед глазами всего Израиля — сердце подняло его разбить скрижали перед их глазами… и согласилось мнение Святого, благословен Он, с его мнением… יישר כוחך ששברת — спасибо тебе, что разбил». Сегодня меня интересует не только «разбил», а два других выражения: «שנשאו לבו» («сердце подняло его»), побудило решиться; и «הסכימה דעת הקב״ה לדעתו» — мнение Всевышнего согласилось с его мнением. Порядок принципиален: сначала Моше принимает решение, потом Всевышний с ним соглашается.

Талмуд в Шаббат 87а формулирует это еще резче: «Три вещи сделал Моше מדעתו («по собственному разумению»), — и Святой, благословен Он, согласился с ним». Одна из них — разбитие скрижалей. Моше строит каль ва-хомер: если пасхальную жертву, одну из 613 заповедей, нельзя есть отступнику, то тем более всю Тору нельзя сейчас вручить Израилю, совершившему идолопоклонство. А подтверждение приходит уже после решения: «אשר שברת», что Реш Лакиш читает как «יישר כוחך ששיברת». Это необычная модель религиозного поведения. Мы привыкли думать, что величие Моше — в точности передачи: он слышит слово Бога и передает его без искажения. Но последняя похвала Моше относится к моменту, когда готовой инструкции нет.

Авот де-Рабби Натан, глава 2, подробно рассказывает о разбитии скрижалей. В одной из версий приводится притча о царе, который послал человека обручить ему женщину. Посланник обручил ее, а затем обнаружил ее измену и уничтожил брачный документ, чтобы не сделать ее виновной как замужнюю женщину. Так Моше разбивает скрижали, защищая Израиль. Для нашей темы особенно важно, что Моше «דן קל וחומר מעצמו» — сам выводит решение посредством рассуждения. Перед нами не пророческая команда, а применение Торы человеком.

Именно здесь стоит поставить рядом историю печи Ахная в Бава Мециа 59б. Рабби Элиэзер спорит с большинством мудрецов и призывает чудеса: дерево вырывается с места, вода течет вспять, стены дома учения наклоняются. Наконец Бат-Коль объявляет: «Что вам до рабби Элиэзера? Закон соответствует ему во всяком месте». Казалось бы, спор окончен. Но рабби Йеошуа встает и говорит: «לא בשמים היא» («Не на небесах она»). Рабби Ирмия объясняет: Тора уже дана на Синае, и теперь галаха определяется по правилам, которые сама Тора передала мудрецам. А когда рабби Натан спросил Элиягу, что делал в тот момент Всевышний, тот ответил: «Он улыбался и говорил: נצחוני בני, נצחוני בני — победили Меня дети Мои».

Эту историю легко неверно прочитать как декларацию независимости человека от Бога. Но рабби Йеошуа спорит с Бат-Коль именно потому, что подчиняется Торе Бога. Его самостоятельность выросла из послушания. Он как будто говорит: Ты Сам велел нам после Синая решать именно так. Поэтому даже небесное чудо не отменяет правил, которые Ты передал человеку. Настоящая религиозная зрелость — не перестать слушать Всевышнего, а настолько серьезно принять Его слово, что оно становится внутренним принципом решения, а не только внешней командой.

У этой мысли есть опасная карикатура: «Я чувствую, чего от меня хочет Бог». На этом можно оправдать что угодно. Поэтому рядом необходимо поставить предупреждение великого хасидского мыслителя рабби Цадока га-Коэна из Люблина. В «Цидкат га-цадик», пункт 64, он пишет: иногда человек совершенно ясно видит, что Всевышний помогает ему и как будто соглашается с его поступками, «и все же это не доказательство, что поступки его действительно правильны». Мудрецы сказали: «בדרך שאדם רוצה לילך מוליכין אותו» («по дороге, по которой человек хочет идти, его ведут») (Макот 10б). Рабби Цадок приводит именно печь Ахная: даже чудеса не стали для мудрецов доказательством галахи. Успех, удача и даже кажущееся небесное подтверждение не освобождают человека от обязанности проверять свое решение Торой.

В «Довер цедек» рабби Цадок идет еще дальше. «Не на небесах она» означает, что Тора дана именно земле — человеку, живущему в мире сокрытия и ограниченности. Ангелу проще: он видит. Человек не видит и потому должен думать, сравнивать, спорить, выводить. Именно человеческое рассуждение внутри правил Торы становится частью самой Торы. Несовершенство нашего положения создает пространство ответственности.

Здесь мне вспоминается хасидская история с хорошо установленным источником. Шестой Любавичский Ребе рассказывал о фарбренгене у своего отца, Пятого Любавичского Ребе, рабби Шолом-Довбера Шнеерсона. Хасид спросил: «Что такое хасид?» Ребе Рашаб ответил: «Хасид — фонарщик». В старых городах человек с длинным шестом и огнем на конце ходил по улицам и зажигал фонари. Так и хасид должен зажигать человеческие души. «А если фонарь в пустыне?» — «И туда надо идти». — «А если в море?» — «Нужно снять одежду, прыгнуть в воду и зажечь». Когда хасид сказал: «Я не вижу фонарей», Ребе ответил: «Потому что ты не фонарщик». И главное: фонарщик знает, что огонь не его. Его задача — донести огонь туда, где темно. Источник рассказа — «Сефер га-сихот» 5701 года, стр. 136; Любавичский Ребе подробно пересказал его 13 тамуза 5722 года.

Мне кажется, это почти идеальный хасидский образ религиозной самостоятельности. Фонарщик должен проявить инициативу: никто не даст ему карту каждого фонаря. Если нужно — идти в пустыню; если нужно — лезть в воду. Но огонь не его. Он не имеет права заменить его собственным огнем. Самостоятельность относится к тому, как исполнить миссию; источник света остается тем же. Таков и Моше. Никто не сказал ему, что внизу его будет ждать ситуация, для которой нужно разбить скрижали. Но огонь, которым он принимает решение, — не его частная мораль. Это Тора, которую он только что получил.

Теперь связь с Йом-Кипуром. Йом-Кипур — день вторых скрижалей: после греха Золотого тельца Моше снова поднялся на Синай и десятого тишрея спустился с прощением и вторыми скрижалями. Но здесь важно не только то, что вторые скрижали пришли после падения. Важно, каким человеком возвращается к ним Израиль. Рамбам в «Законах тшувы» 2:1 спрашивает: «Что такое полная тшува?» И отвечает: когда человек снова оказывается в той же ситуации, имеет возможность повторить грех, сохраняет прежнее желание и силы — и все-таки не делает этого именно вследствие тшувы. Полная тшува не возвращает человека в невинность. Он уже знает грех, знает себя, знает, что способен сделать, — и теперь выбирает иначе. Йом-Кипур в этом смысле не возвращение к детству до греха, а возвращение к Всевышнему взрослого человека.

И поэтому особенно красива дуга от начала Торы к ее концу. В Берешит человек получает предельно ясную инструкцию: «От дерева познания добра и зла не ешь» (Берешит 2:17). Никакой сложной коллизии: одна заповедь, сформулированная прямо. И человек не справляется. А в конце Торы стоит Моше. В его руках скрижали — «מעשה אלוהים» («дело Бога»), а письмена — «מכתב אלוהים» («письмена Бога») (Шмот 32:16). Прямого приказа разбить их нет. И именно теперь человек принимает правильное решение. В начале — человек, которому все сказали, но он не сумел послушаться. В конце — человек, которому в критический момент не сказали, что делать, но он настолько усвоил волю Всевышнего, что понял правильно. Вся Тора оказывается еще и историей воспитания человеческой ответственности.

Именно поэтому на Симхат-Торе, едва дойдя до этой вершины, мы немедленно возвращаемся к Берешит — к Адаму, к первому запрету, к началу обучения. Религиозная зрелость никогда не становится окончательным приобретением. Нельзя сказать: я уже взрослый, теперь Тора мне не нужна. Наоборот: чем взрослее человек, тем больше он должен возвращаться к началу и снова учиться слушать.

Если идеал — самостоятельность, зачем тогда нужен Ребе, раввин, учитель? История о фонарщике дает хороший ответ: учитель не должен прожить за тебя твою жизнь. Он дает огонь, учит узнавать свет, показывает, как держать шест, но затем ты сам должен увидеть фонарь и дойти до него. Настоящий учитель не создает вечную зависимость от себя. Он выращивает способность нести дальше тот же огонь. Именно это происходит в «Везот а-браха»: Моше умирает, а Йеошуа остается без возможности каждый раз спросить: «Рабейну, а теперь что делать?» Тора говорит: «Йеошуа бин Нун был исполнен духа мудрости, потому что Моше возложил на него руки» (Дварим 34:9). Моше передал ему не список ответов на все будущие случаи, а способность руководить.

И здесь сезон тишрея приобретает еще один смысл. Рош а-Шана ставит человека перед Царем. Йом-Кипур возвращает его после ошибки. Суккот выводит из защищенного дома в хрупкую сукку, где невозможно контролировать все. А Симхат-Тора заканчивает путь образом Моше, который сумел принять ответственное решение без новой команды свыше, — и сразу возвращает нас к началу. Весь тишрей как будто переводит человека от зависимости к ответственности, но затем напоминает: ответственность не означает независимость от Источника.

Может быть, именно поэтому Раши выбирает для последней строки всей Торы не только «разбил», но «שנשאו לבו» («сердце подняло его»). Есть решения, для которых мало знать правило. Нужно еще мужество принять ответственность за его применение. Моше мог сохранить скрижали и сказать: мне приказали принести их Израилю, я принес. Никто не смог бы обвинить его в непослушании. Но он понял, что иногда формальное исполнение поручения может предать смысл самого поручения. И взял ответственность на себя.

Это, пожалуй, и есть последний урок Моше. Тора не хочет сделать из человека машину исполнения команд. Она хочет сформировать человека, который слушает, учится, спорит, сверяет себя, боится ошибиться — и все-таки в решающий момент способен принять решение. Не потому, что огонь его. Именно потому, что он знает, чей это огонь.

И тогда последние слова Раши звучат уже не только как похвала разрушению: «יישר כוחך ששברת» («молодец, что разбил»). Это похвала зрелости. Всевышний словно говорит Моше: Я дал тебе Тору — и ты научился ею думать. Я дал тебе ответственность — и ты не спрятался от нее за инструкцией. Теперь Тора действительно может перейти к Йеошуа, к следующему поколению, а через несколько мгновений на Симхат-Торе — снова к каждому из нас, начиная с первого слова: «Берешит».