Почему Тора говорит, что человеку нехорошо быть одному? Что означает «единая плоть» в еврейской традиции? И как иудаизм понимает границы и близость в браке? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Берешит.

Есть в Торе фраза, которую мы настолько хорошо знаем, что почти перестаем слышать, насколько она странная. Бог приводит женщину к Адаму, и тот произносит первые человеческие слова о другом человеке: «Вот теперь это кость от кости и плоть от плоти моей. Эта будет наречена женою, ибо она взята от мужа» — иша, потому что взята от иш. А вслед за этим: «Поэтому человек оставляет своих отца и мать, и соединяется со своею женой, и становится с ней единой плотью».

Дон Ицхак Абарбанель обнаруживает здесь целый ряд вопросов. Что означает «вот теперь»? Почему женщина называется иша от иш, если первого человека Тора называла Адамом? Почему из этого мудрецы выводят, что мир был сотворен на святом языке? Почему мужчина оставляет ради жены отца и мать? Что означает «единая плоть»? И что этот текст говорит о месте женщины — для Абарбанеля и для нас?

Здесь важно не смешивать два уровня: то, что действительно утверждает Абарбанель, и то, как мы сегодня можем вступить с ним в разговор. Он человек XV–XVI веков; в его тексте есть патриархальные формулы. Но там же есть идеи общего человеческого достоинства, взаимной принадлежности и брака как изменения самого мужчины.

Женщина появляется не как еще один объект мира, а как ответ на фундаментальную недостаточность одиночного человека. Перед этим сказано: «Нехорошо быть человеку одному». Перед Адамом проходят животные, но соответствующего ему существа нет. Самодостаточный Адам оказывается невозможен.

Абарбанель приводит традицию: Всевышний не сотворил женщину из ног человека, «чтобы она не была в глазах мужчины подобной рабыне»; не из головы, чтобы она не считала себя госпожой; «однако Он сотворил ее из ребра, которое находится в середине тела, чтобы она была в доме такой же, как и он» (с. 337). Последняя формула особенно важна: «такой же, как и он».

Можно ли назвать это равенством в современном смысле? Нет. Абарбанель не утверждает симметрии ролей и прав. Но и свести его текст к иерархии нельзя. В рассказе о создании женщины он настаивает на общем происхождении, общей человеческой форме и единстве, при котором женщина не является существом другого порядка.

Глагол «перестроил» он объясняет так: женщина «была создана по подобию человека и по его форме» (с. 338). В средневековой философии «форма» — не силуэт, а то, что делает существо тем, чем оно является. Значит, женщина не иной вид человека: она обладает той же человеческой формой.

Это дает первую актуализацию. Один из древнейших способов оправдать неравенство — объявить другого существом иной категории. При всех ограничениях эпохи Абарбанеля сам сюжет сотворения этому сопротивляется. Адам узнает женщину именно потому, что перед ним не еще одно животное: «кость от кости моей и плоть от плоти моей».

Абарбанель представляет встречу почти драматически. Бог «привел ее к человеку». Адам мог подумать, что к нему опять привели одно из существ, которым он давал имена. Но тотчас узнает ее: «на сей раз эта самка — кость от кости моей и плоть от плоти моей» (с. 338). Вот что означает «вот теперь».

И событие уникально: «Но с этого момента и дальше так больше не будет, потому что женщину не будут снова брать из ребра мужчины» (с. 338). Одноразовое чудо должно стать моделью всех последующих отношений.

Теперь — иш и иша. Абарбанель спрашивает: почему вообще иш? Ведь первого человека зовут Адам. Если имя женщины должно показывать происхождение от него, почему оно не образовано от «Адам»? Так сформулирован один из его вопросов на с. 291.

На с. 340 Абарбанель вслед за рабби Йеѓудой Галеви и Ибн-Эзрой перечисляет имена, смысл которых встроен в еврейский язык: Адам — адама, «из земли», Каин — канити «я приобрела», Ноах — «утешит», Пелег — разделение. И приводит Берешит раба: «“Эта будет наречена женою, ибо она взята от мужа” — отсюда следует, что мир был сотворен посредством святого языка» (с. 340).

Любопытно, что проблема, над которой так подробно размышляет Абарбанель, однажды заставила русского переводчика буквально изобрести новое русское слово. В 1860 году Василий Кельсиев, издававший в Лондоне свой перевод Пятикнижия под псевдонимом Вадим, попытался сохранить то, что практически исчезает в обычном русском переводе: непосредственную связь иш — иша. Поэтому Адама он называет «человеком», а женщину — нарочито непривычным словом «человечица». Это слово режет русское ухо — но именно поэтому оно замечательно показывает проблему перевода. Когда мы читаем: «эта будет называться женою, ибо взята от мужа», логика фразы почти не слышна: «жена» и «муж» — разные слова. А у Вадима получается примерно то, что слышит читатель иврита: человек — человечица, иш — иша. Можно спорить, хороша ли «человечица» как русское слово, — вероятно, именно своей неестественностью оно и не прижилось, — но как переводческий эксперимент оно почти идеально: переводчик жертвует красотой русского языка, чтобы мы на секунду услышали то, что слышал Адам, произнося: «ле-зот йикаре иша, ки ме-иш лукаха зот» — эта будет названа иша, потому что от иш взята она.

Но Тора могла просто перевести слова Адама. Абарбанель отвечает: личные имена не переводятся. Отсюда его необычная идея: иш и иша первоначально были собственными именами. На с. 343: «Имя Иша (“женщина”) — это в первом наречении личное собственное имя Хавы, образованное от личного имени Иш (“муж”)».

Позднее имя становится названием класса. Только первый Адам непосредственно создан из адама, земли; но все люди называются адам. Только первая Иша буквально взята из Иш; затем «все существа женского пола человеческого вида называются иша» — «в память о Хаве, которая была матерью всех живущих» (с. 343). Язык становится архивом Творения.

Современный читатель вправе спросить: не делает ли это мужчину первичным, а женщину производной? Асимметрия есть. Но дальше Тора совершает поворот: именно мужчина должен оставить прежнюю первичную связь — отца и мать — и пойти к женщине. Происхождение женщины из мужчины становится причиной изменения самого мужчины.

Что означает «поэтому человек оставляет своих отца и мать»? Для Адама понятно: Хава действительно его плоть. Но жена любого последующего мужчины никогда не была его ребром. Более того, отец и мать — его телесные предки. Абарбанель обостряет это на с. 291: то, что верно для Адама, «неверно для других людей, отстоящих от него на тысячу поколений».

Первый ответ связан с Раши: «единая плоть» — ребенок. В ребенке плоть двух родителей становится одной. Абарбанель формулирует: «любовь Адама и Хавы, первых родителей, была вызвана соединением, предшествующим этому, а любовь остальных мужчин к своим женам происходит из-за соединения, которое произойдет позже, в рожденном ребенке» (с. 346).

Сегодня нельзя превращать это в критерий полноценности брака. Но структуру мысли можно услышать шире — и это уже наша актуализация: супружество создает общее, которого прежде не существовало. У Абарбанеля буквально — ребенка; шире — общую биографию, дом, ответственность, память, общий мир.

Второй ответ еще интереснее. На с. 346: «После чуда, произошедшего в начале Творения, когда женщина была сотворена из тела Адама и его плоти, Святой, благословен Он, в память об этом запечатлел в природе всех потомков Адама, что всякий мужчина из них, когда женится, поступит так же, как его первый предок». Однократное событие становится человеческой природой.

Это сильная мысль о зрелом браке. Человек не просто добавляет супруга к готовой системе своей жизни. Он перестраивает систему принадлежностей. «Оставляет отца и мать» не означает перестает любить или почитать их. Возникает новая центральная связь. И грамматическим субъектом здесь является мужчина: Тора описывает движение мужчины к женщине.

Теперь о трудном. На с. 347 Абарбанель пишет, что женщине, как «кости от кости» мужчины, «подобало бы, чтобы она подчинялась ему». Это патриархальная формула, и прятать ее нельзя. Абарбанель не современный теоретик равноправного брака.

Но на с. 337 тот же комментарий приводит мидраш, связывающий «ваивен» — «перестроил» — с бина, пониманием: «дано женщине понимание больше, чем мужчине»; там же создание из середины тела объясняется словами «чтобы она была в доме такой же, как и он». На с. 338 подчеркивается общая человеческая форма. Перед нами сложный традиционный текст, где сосуществуют и иерархия, и идея фундаментального человеческого родства.

Это полезно методологически. Необязательно объявлять исторического автора «нашим» или «не нашим». Можно не соглашаться с его семейной иерархией и одновременно увидеть ресурсы более равноправного прочтения: не рабыня; та же человеческая форма; «такая же, как и он»; единство, требующее изменения и от мужчины.

И здесь знаменитый мидраш, который Абарбанель приводит на с. 346–347. В слове иш есть буква йуд, в слове иша — ѓей. Вместе они образуют Имя Бога. Если убрать эти буквы, от обоих слов остается эш — огонь. Бог «поместил Свое Имя между ними»: если они идут Его путем, Имя между ними спасает; если нет — остается огонь.

Для нашей темы это существенно. Брак не становится священным автоматически. Между иш и иша должно быть третье присутствие — Божественное Имя. Ни мужчина не является абсолютной мерой женщины, ни женщина — мужчины. Если убрать то, что выше обоих, остаются два огня.

В современном языке это можно выразить осторожно: здоровое отношение не может строиться на поглощении одного другим. У двоих должна быть общая норма и ответственность, пространство смысла, которое ограничивает власть каждого. У Абарбанеля этим третьим является буквально Имя Бога.

Теперь последний стих: «И были они оба наги, человек и его жена, и не стыдились». На с. 348 Абарбанель объясняет: «любовь между Адамом и его женой была столь велика, что они считали себя единой плотью»; «подобно тому, как человек, оставаясь наедине, не стыдится своей наготы, так они оба были подобны одному человеку и одной плоти и из-за своего великого единства и единения не стыдились друг друга».

Это сильный образ доверия. Стыд возникает там, где взгляд другого становится оценивающим и потенциально враждебным. До греха другой не превращен в аудиторию. В современном психологическом языке — это радикальная безопасность: рядом с другим мне не нужно играть роль. Это уже наша формулировка, но она вырастает из образа Абарбанеля.

На той же с. 348 он замечает, что стыд зависит и от «согласия людей»: там, где нет обычая одеваться, сама нагота не переживается как позор. Значительная часть того, что кажется естественно стыдным, формируется культурой. И это ставит современный вопрос: что в нашем отношении к телу действительно нравственно, а что создано модой, сравнением и чужим взглядом?

Если собрать конструкцию целиком, получается последовательность. Одиночество объявлено недостатком. Женщина создается из той же человеческой плоти и в той же человеческой форме. Мужчина узнает в ней не чужое существо, а «кость от кости». Это единство запечатлевается в языке: иш — иша. Затем одноразовое чудо становится законом человеческой близости: мужчина оставляет прежний дом и создает новый союз. И союз получает смысл лишь тогда, когда между двумя присутствует нечто большее, чем желание каждого.

В этом месте можно вернуться к вопросу о современном месте женщины. Современное равенство означает, что женщина обладает собственной субъектностью, правами и голосом независимо от мужа. Абарбанель не формулирует это нашим языком. Но его текст нельзя честно использовать и для превращения женщины в вещь мужчины: она не рабыня, она той же человеческой формы, она необходимый ответ на «нехорошо быть человеку одному», а сам мужчина ради союза должен выйти из прежней системы принадлежности.

Можно сказать еще резче: рассказ начинается с недостаточности мужчины, а не женщины. До появления женщины именно Адам находится в состоянии, которое Бог называет «нехорошо». 

(Отвлечемся на минутку. Есть известная хасидская шутка — ее приписывают одному из хасидских ребе. Почему, спрашивал он, Тора говорит: «Нехорошо человеку быть одному»? Почему не сказать гораздо проще и решительнее: «Плохо человеку быть одному»? И отвечал: ну, знаете ли… одному, конечно, нехорошо. Но и не плохо.)

Женщина не приходит исправить собственный недостаток; ее появление исправляет недостаток человеческого одиночества. Для современного разговора это важная смена оптики.

И все же нельзя превращать «кость от кости» в уничтожение различия. Единство Адама и Хавы не означает, что один перестает быть собой. В языке остаются два слова — иш и иша. Они родственны, но не тождественны. Между ними есть общая основа и различие. А между ними, в мидраше, еще и Имя Бога.

Поэтому, пожалуй, самое плодотворное современное прочтение Абарбанеля — не «женщина является частью мужчины», если понимать это как право собственности, а противоположное: человек обнаруживает, что не является целым сам по себе. Другой не моя собственность; другой разоблачает иллюзию моей самодостаточности.

И тогда слова «эта будет наречена женою, ибо она взята от мужа» перестают быть только древней этимологией. Они становятся рассказом о происхождении отношения. Сначала тело становится языком: кость и плоть превращаются в иш и иша. Затем язык становится памятью: каждое произнесение «иша» напоминает о первом единстве. Затем память становится человеческой природой: «оставляет человек отца и мать».

А завершается все не властью, а отсутствием стыда. Первое совершенное отношение мужчины и женщины Тора описывает не словами «он властвовал» и не словами «она служила», а словами: «оба наги и не стыдились». Абарбанель слышит здесь предельное единение — другой настолько не чужой, что рядом с ним человек не переживает себя выставленным напоказ.

После греха это состояние будет разрушено. Появится взгляд на тело, оценка, стыд, обвинение: «женщина, которую Ты дал мне». Но до греха первое слово мужчины о женщине — не обвинение. Это узнавание: «кость от кости моей». Возможно, именно в контрасте между этими двумя репликами и скрыта одна из главных драм третьей главы Берешит: сначала человек узнает себя в другом, а затем начинает защищать себя от другого.

И поэтому Абарбанель интересен нам не тем, что дает готовую современную программу отношений между мужчинами и женщинами. Он ее не дает. Он интересен тем, что заставляет увидеть в нескольких стихах напряжение, которое никуда не исчезло: равенство и различие; автономия и единство; происхождение и свобода; семья, из которой человек выходит, и семья, которую он создает; тело как объект стыда и тело как язык близости; двое людей и третье — Божественное присутствие между ними.

Если оставить одну финальную формулу, я бы сказал так. У Абарбанеля женщина возникает не на периферии истории человека, а в тот момент, когда Бог объявляет одинокого человека недостаточным. Ее происхождение из Адама объясняет не только ее связь с ним, но и обязанность мужчины выйти из самого себя и из прежнего дома навстречу ей. Иш и иша похожи не потому, что один должен поглотить другого, а потому, что оба несут память об общем человеческом целом. А когда между ними остается Имя — их различие не превращается в войну двух огней.

Здесь уместно вспомнить известное высказывание Любавичского Ребе: «Если вы близки тогда, когда должны быть далеки, вы окажетесь далеки тогда, когда должны быть близки». Это сказано в контексте супружеской жизни и законов семейной чистоты, но мысль, кажется, значительно шире. Настоящая близость не означает уничтожения всякой дистанции. Наоборот: способность быть двумя отдельными людьми — не меньшее условие любви, чем способность становиться «единой плотью». Если близость превращается в постоянную доступность, если исчезает граница между «я» и «ты», если другому уже не оставлено пространства быть другим, сама близость постепенно обесценивается. В еврейском браке есть удивительный ритм приближения и удаления: есть время прикосновения и время, когда прикосновение запрещено; время «единой плоти» и время двух отдельных людей. И слова Ребе можно понять именно так: дистанция не обязательно противоположна близости — иногда она ее сохраняет. Может быть, поэтому столь существенно, что Тора говорит не об одном существе с двумя именами. Иш остается иш, иша остается иша; между ними есть различие, а в мидраше — еще и Имя Бога. Они способны стать «единой плотью» именно потому, что не перестают быть двумя. А попытка получить постоянную близость, уничтожив всякое расстояние, парадоксальным образом может закончиться настоящей отдаленностью. Именно поэтому граница в любви — не всегда стена. Иногда это условие того, чтобы после дистанции снова оказалось куда возвращаться.

И, может быть, поэтому самый современный вопрос, который можно вынести из этого старого комментария, звучит не «кто из двоих главнее?», а иначе: что должно находиться между двумя людьми, чтобы близость не стала властью, различие — отчуждением, а единство — уничтожением личности? У Абарбанеля ответ предельно традиционен и предельно требователен: между иш и иша должно оставаться Имя Бога.