А это Олег Николаевич Демшин. Ему 35 лет. Работает охранником в Хоральной синагоге Москвы. Это он вчера остановил зомби. Зомби в него стрелял.

Мир не делится на зомби и героев. Но так получилось, что именно герои останавливают зомби.

Дай Бог здоровья и счастья Олегу Демшину, сыну Николая и Надежды! Дай ему и нам всем Бог в этом году исполнения надежд!

Осторожно, женский голос. Голос великой Нехамы.

Овсей Дриз
“КОЛЫБЕЛЬНАЯ БАБЬЕМУ ЯРУ”
(Песнь матери)

Я бы привязала колыбельку к балке
И тебя б качала, мой ангел, мой Янкель.
Но мой дом как факел вспыхнул средь ночи,
Негде мне баюкать тебя, мой сыночек.
Я бы привязала к дубу колыбельку,
Пела б и качала дочку мою Эльку.
Но дотла сгорели все мои пожитки,
Не осталось даже от наволочки нитки.
Черные густые косы я отрежу
И на длинных косах колыбель подвешу.
Но кого баюкать? Где вы, мои дети?
Я одна осталась на всем белом свете.
Буду я по свету матерей аукать,
Приходите, матери, плакать и баюкать.
Матери седые, будем с вами вместе
Бабий Яр баюкать колыбельной песней.

Перевод Генриха Сапгира.

“Колыбельная”, слушая которую, моя бабушка натурально потеряла сознание. Тогда появились плееры, и ее подруга Берта принесла ей кассету послушать. И она к середине опала в кресле. Больше не слушала.
Вот они — настоящие памятники Бабьему Яру: Дриза, Нехамы, Кузнецова, Шостаковича. И Евтушенко. За его великие слабые по форме, и гениальные по содержанию строки “Бабьего Яра” — буду вечно ему благодарен.

Мне довелось общаться с Шимоном Пересом лично несколько раз, и это всегда было сильное впечатление: ощущение несомненного прикосновения к истории, к человеку, который не только помнит прошлое, но живет настоящим и смотрит в будущее.

В 2012 году Перес участвовал в открытии Еврейского музея в Москве и произнес весьма запоминающуюся речь. Обращаясь к министру иностранных дел России Лаврову, а в его лице и ко всей матушке-России, он выразил благодарность за то, что эта страна не просто стала домом для огромного количества евреев, но и выделила для них специальные места. Перес, понятное дело, имел в виду черту оседлости. Эти его слова вызвали немалый резонанс, затмив для израильской общественности сам факт открытия музея. На первый взгляд, сказанное Пересом абсурдно. Трудно представить, что именно так можно преподнести один из самых страшных фактов преследования евреев в мировой истории. Но в этом весь Перес. Его отличительная черта – умение посмотреть на историю и факты в их обнаженном виде, а не сквозь призму эмоций. «Голая» реальность такова: не будь черты оседлости и преследований, возможно, и еврейского народа бы уже не было. Можно ли благодарить за такую реальность? Вопрос спорный. Можно ли благодарить антисемита за то, что благодаря нему еврей вспомнил, что он еврей? Для Переса это было допустимо. Он считал возможным благодарить темную антисемитскую силу за то обостренное еврейское самоощущение, которое имело место в двадцатом веке.

Так для меня раскрылось и отношение Переса к палестинским делам. Для человека, в буквальном смысле участвовавшего в создании государства Израиль, палестинцы – неизменный враг. Перес принимал участие в войнах против палестинцев в качестве министра обороны, участвовал в создании ядерного оружия против арабской угрозы. Он делал все, чтобы не дать арабам реализовать их сокровенное желание – уничтожить евреев. Но это совершенно не мешало ему смотреть в будущее и понимать: других соседей Вс-вышний нам не дал, значит, нужно попытаться изменить отношения с этими соседями.

Когда приходят политики нового поколения и пытаются забыть прошлое, это понятно. Но когда человек, который сам был этим прошлым, способен отвернуться от него и смотреть в будущее, – это уникально.

Насколько мудр такой подход? Нет ли здесь «маниловщины», утопизма? Будущее покажет. Нам, современникам, часто казалось, что политика Переса – это предательство, глупость, или, пользуясь популярным в Израиле оскорблением, «прекраснодушие» (так говорят о мечтателях, неспособных здраво оценить реальность). Но Переса трудно назвать «прекраснодушным»: это патриарх политики, один из тех, кто сделал фантазию реальностью. Если Перес и фантазер, то его фантазии имели обыкновение сбываться.

Перес – это материализованная история. Отныне мы будем читать в книгах то, что можно было увидеть в его глазах и услышать из его уст. Сегодня ночью перевернулась страница истории Израиля с момента его создания и открылась какая-то новая страница. Ушел последний действующий политик, участвовавший в создании Израиля. Это более чем грустно. И я считаю, что и Израиль, и евреи всего мира должны проводить Переса именно с этим ощущением – потери эпохи.

Еврейские новости Петербурга

Перед открытием Еврейского музея в Москве. Выходим с главой российского МИДа Лавровым встречать у входа в здание президента Переса. Лавров обнимается с Пересом и спрашивает: “Что у вас там творится на Ближнем Востоке?” 90-летний Перес моментально отвечает: “Это я у вас хотел бы спросить, что у нас творится на Ближнем Востоке!”

Субботу я провёл в Нью-Йорке в окружении активистов еврейских общин разных городов России. Активистов – в том смысле, что не получателей общинных благ. Согласитесь, активных получателей не назовёшь все-таки активистами.

Это такой, в основном, срез нашего среднего класса. С глубоким еврейским сантиментом. Интересная публика. По большей части, не шибко грамотная в еврейских штудиях, но очень сердечная. И недельная глава соответствующая. Поэтому я и рассказал собравшимся любимую идею из этой главы.

“Когда вы придете в страну, которую Господь, ваш Бог, отдает вам как удел, и овладеете ею, и поселитесь в ней, то возьми первые плоды урожая, собранные тобою на твоей земле, которую Господь, твой Бог, отдает тебе, положи их в корзину и приди на то место, которое Господь, твой Бог, изберет как обитель для Своего Имени”.

Хасидские учители говорили, что речь идёт о душе, которая приходит на землю. Тяжко ей, возвышенной и “неземной”, на низменной земле. Хочется ей отринуть всё земное. Но недельная глава говорит: нет, “овладей землёй”, подними земное до уровня души.

Но как? С помощью “корзины”. На иврите “тэне”, корзина, тет-нун-алеф. И учители наши трактовали это как намёк на три слова: Таамим, Некудот, Отиёт. Три единицы написания святых книг, Торы – кантилляционные знаки, огласовки и буквы.

Учиться, учиться и ещё раз учиться, как завещал великий ребе. Учась утром и вечером, ты сможешь найти силы и смыслы днём в мире будничного, найти силы овладеть им.

И бонус. Узнал в субботу историю в масть. Ребе однажды приехал в основанный им лагерь “Ган Исроэль”. И в столовой для родителей увидел шуточный плакат о необходимости давать чаевые официантам: “Деньги – зло! Не держите у себя зло, отдайте его нам”. Ребе попросил плакат снять, объяснив, что это совершенно не еврейский подход. Деньги не зло сами по себе. Это от нас зависит, превратятся они в зло или послужат добру. Деньги – отвратительный хозяин человека, но прекрасный слуга. Если они для нас, а не мы для них, то пусть их будет побольше.

11 сентября мы вышли из туннелей Стены в Иерусалиме. Я там был впервые и это меня потрясло. Тротуары, лавочки, бассейны уничтоженной цивилизации…

Мы вышли у арабского квартала. Там было шумно и радостно, иступленно танцевали дети, взрослые кидали им конфеты. Свадьба, наверное.

Нас почему-то встречали солдаты и быстро, взяв в кольцо, вывели куда-то. Там другие солдаты сгрудились вокруг телевизора. Показывали что-то несусветное — самолет врезается в башню Всемирного торгового центра…

Напечатанная нами в августовском «Лехаиме» «Ночь» Визеля произвела на дочерей огромное впечатление. Бася, вообще много о войне и Холокосте читающая, никак не может понять, как немцы такое допустили: «Не могли же они не понимать, что происходит». В разговоре об этом всплыла тема поведения немцев после войны: репараций Израилю, военной помощи. Бася неожиданно для своего характера твёрдо и зло сказала: «Я бы у них ничего не взяла». И уже для себя неожиданно я рассказал ей о других немцах – о Белой Розе, о Софи Шолль. Она впечатлена: откуда у этих молодых людей хватило мужества идти против всех вокруг.

Как-то вот так: запредельная подлость одних всегда соседствует с невероятным благородством других. Последних всегда мало. Их не может быть много, но для них, из-за них, на них стоит мир.

Давайте выясним, жалеть ли Павла Шеремета. Он за нас или против? Как там с Крымом? Наш, не наш? Что он об этом думал? От ответа будет зависеть ответ на вопрос, стоило ли его взрывать сегодня в 7.45 утра.
Только быстрее думай. Пока не взорвали тебя. Ты ведь тоже неправильно выбрал сторону. По-любому. И пока людей взрывают за их взгляды, ты — следующий.

Je suis…
Я не Орландо.
Я не посетитель гей-клубов.
Я человек.
И именно поэтому мне страшно, когда людей убивают нелюди. В Орландо, в Тель-Авиве, в Париже, в Кении и в Сирии.
Везде.
И для этого страха и сочувствия не надо быть “ими”, убитыми. Достаточно быть человеком.

Я никогда не жил в Израиле. Так сложилась моя жизнь по независящим от меня обстоятельствам.
Я на посту, я всегда чувствовал себя на своём месте. Мне вообще никогда не было знакомо чувство ущербности. И только вот это моё “нежитье” в Стране очень часто заставляет меня нечто похожее на ущербность ощущать.
Особенно, когда там гибнут солдаты, Маккавеи наших дней.
Ребе мальчишкой во время погромов участвовал в екатеринославской еврейской самообороне. Об этом мне со слов своей матери рассказывал Давид Маркиш. Его отец Перец Маркиш был тогда соратником будущего Ребе.
Я думаю, что именно этот боевой опыт позволил Ребе говорить то, что он говорил. Я же могу только на него сослаться.
Ответ Ребе на письмо хасида, который просил благословение на избавление сына от службы в ЦАХАЛ: “Не думаете ли Вы, что его кровь краснее крови тех, кто служит?”.

Пуговица

Я зашёл в эту вильямсбургскую галантерейную лавку случайно. У меня на пиджаке оторвалась пуговица, а я был юношей аккуратным. За прилавком стоял довольно пожилой, но крепкий и жизнерадостный, седобродый еврей.
Тогда хасидики из России ещё были большой экзотикой, и наш разговор с ним вышел за тему пуговиц. Он вспоминал какие-то русские слова, активно помогая себе жестами. При очередном повороте руки я увидел на ней номер. И замолчал. Он перехватил мой взгляд. Оказывается, именно от красноармейцев, которые его освободили из лагеря, он узнал и запомнил на русском несколько фраз: хлеб, молоко, кушай мало, медленно.
Он выжил один из своей огромной семьи. Добравшись до Америки, нашёл единственного человека, знавшего до войны его отца. Этим человеком был ребе в Вильямсбурге.
Я не мог не задать ему вопроса, который сам ненавижу. “Не было ли сомнений в вере?”
И он сказал слова, врезавшиеся мне в память навсегда:
– Я не задавал себе вопросы, на которые не может быть ответа. Потому что можно придумать себе много лишнего. Много ерунды. Любой ответ на такой вопрос – ерунда.

У нас в печати ее книга.
Мы договорились встретиться у нее дома в Петербурге.
Она была самой красивой старухой, которую я встречал.
Она была историей. Мне очень не нравится, когда ее называют “литовской Анной Франк”. Потому что ее дневник я прочел, когда еще не знал имени Анны.
Сегодня ночью не стало Маши Рольникайте.