Я никогда не жил в Израиле. Так сложилась моя жизнь по независящим от меня обстоятельствам.
Я на посту, я всегда чувствовал себя на своём месте. Мне вообще никогда не было знакомо чувство ущербности. И только вот это моё “нежитье” в Стране очень часто заставляет меня нечто похожее на ущербность ощущать.
Особенно, когда там гибнут солдаты, Маккавеи наших дней.
Ребе мальчишкой во время погромов участвовал в екатеринославской еврейской самообороне. Об этом мне со слов своей матери рассказывал Давид Маркиш. Его отец Перец Маркиш был тогда соратником будущего Ребе.
Я думаю, что именно этот боевой опыт позволил Ребе говорить то, что он говорил. Я же могу только на него сослаться.
Ответ Ребе на письмо хасида, который просил благословение на избавление сына от службы в ЦАХАЛ: “Не думаете ли Вы, что его кровь краснее крови тех, кто служит?”.

Пуговица

Я зашёл в эту вильямсбургскую галантерейную лавку случайно. У меня на пиджаке оторвалась пуговица, а я был юношей аккуратным. За прилавком стоял довольно пожилой, но крепкий и жизнерадостный, седобродый еврей.
Тогда хасидики из России ещё были большой экзотикой, и наш разговор с ним вышел за тему пуговиц. Он вспоминал какие-то русские слова, активно помогая себе жестами. При очередном повороте руки я увидел на ней номер. И замолчал. Он перехватил мой взгляд. Оказывается, именно от красноармейцев, которые его освободили из лагеря, он узнал и запомнил на русском несколько фраз: хлеб, молоко, кушай мало, медленно.
Он выжил один из своей огромной семьи. Добравшись до Америки, нашёл единственного человека, знавшего до войны его отца. Этим человеком был ребе в Вильямсбурге.
Я не мог не задать ему вопроса, который сам ненавижу. “Не было ли сомнений в вере?”
И он сказал слова, врезавшиеся мне в память навсегда:
– Я не задавал себе вопросы, на которые не может быть ответа. Потому что можно придумать себе много лишнего. Много ерунды. Любой ответ на такой вопрос – ерунда.

У нас в печати ее книга.
Мы договорились встретиться у нее дома в Петербурге.
Она была самой красивой старухой, которую я встречал.
Она была историей. Мне очень не нравится, когда ее называют “литовской Анной Франк”. Потому что ее дневник я прочел, когда еще не знал имени Анны.
Сегодня ночью не стало Маши Рольникайте.

Сегодня, в день рождения Шолом-Алейхема, закончил переводить очередной неизданный на русском его рассказ.
Многое бы я отдал, чтобы послушать этот монолог, “Велвл Гамбетта”, в авторском исполнении.
Я когда-то видел хронику, как в приют к осиротевшим во время войны еврейским детям, прошедшим через ад, пришли актеры и читали им рассказы Шолом-Алейхема на идише. Я смотрел, как эти мертвые лица маленьких скорбных стариков отогревались. Вот уже появилось подобие улыбки, и — Г-споди, они смеются!
Таким он был — великий утешитель еврейских детей, которому сегодня исполнилось 157 лет.

По ленте ходит тревожное сообщение об антисемитском пикете в Севастополе против строительства синагоги. Вот он, Севастополь ваш, — гневается публика. То, что пикет этот прошел в 2013 году, публика не принимает во внимание.
По ленте ходит тревожное сообщение об антисемитском пикете в Перми против строительства еврейского благотворительного центра. Нацизм на марше, — гневается публика. То есть — надо было пикет запретить, пикетчиков повязать? Этого хотят те же люди, что переживают из-за “сворачивания свобод” в России? Нет уж, пусть шумят! Собаки лают, а караван идет. И, кстати, если кого антисемитизм кучки шизанутых пермяков удивил, то это хорошая оценка современной России.
По ленте ходит тревожное сообщение о решении администрации Фейсбука признать лозунг “Ам Исраэль хай” экстремистским, и — до кучи — об отказе признать экстремистским ролик из Газы, прославляющий террор. Я, признаюсь, тоже пожаловался на ролик, и тоже получил ответ, что “этот ролик не нарушает правил сообщества”. Ну что ж — это правда! Такое сообщество, пора бы привыкнуть. И не тревожиться.

Нет сил писать о Дафне Меир, матери шестерых детей, которая вчера защитила их ценой своей жизни. Нет сил. У меня тоже шестеро детей.
Своих слов нет. Поэтому вот слова молитвы, которую сочинила Дафна, – она была медсестрой:
Да будет воля Твоя, Владыка мира, управляющий им милосердно и милостиво, чтобы Ты удостоил меня приносить исцеление сынам народа Твоего Израиля, нуждающимся в спасении, и сынам других народов, оказавшимся под попечением посланников Твоих преданных, вершащих святые дела днями и ночами, в субботы и праздники безустанно;
Дай мне понимать, знать и помнить вечно, что лекарства это дар Твой, и что они действуют по воле Пославшего их;
Дай мне всегда чувствовать и радоваться целительной силе лекарств, которые я добросердечно раздаю пациентам;
Дай мне сосредоточенность и понимание действия лекарств, когда я их раздаю;
Дай мне уберечься вовремя от ошибки в работе моей или моих коллег в прописывании лекарств, и быструю реакцию в случае ошибки, до того как лекарство попадет в организм пациента;
Дай мне действовать всегда в скромности, изучать и других обучать благотворным действиям и опасным последствиям ошибок при приеме лекарств;
Дай мне лечить других, будучи в крепком здравии, и благодарить за то, что я сама не нуждаюсь в этих лекарствах;
Дай мне понимание и сопереживание – будучи здоровой, сопереживать больному и его страданиям, и помогать ему всеми возможными способами день за днем, час за часом;
Амен!

Стыдно признаться, но лет в 11 моей любимой книгой был “Милый друг” Мопассана. Уверен, что к пубертату это не имело еще никакого отношения.
Книгами меня снабжала моя любимая тетушка Кира. У нее была солидная библиотека, и я этим активно пользовался. Сын ее, мой двоюродный брат Саша, каждый раз издевался: “Мериме! Васька Трубачева пусть прочитает сначала!” Только поэтому я знаю, что такая книга существовала.
Дома у нас тоже были книги. Много еврейских. Поэтому все-таки и детскую литературу в лице Квитко я узнал. Лям и Петрик мне очень полюбились. И с тех пор именно эта книга, списанная одесской библиотекой, переезжает со мной всюду.
Перечитывал я её лет пять назад совершенно как впервые. Ничего не помнил. Только этот ритм, слог.
“Николаев, слава богу, вполне еврейский город. Там еще в позапрошлом году был погром. Вполне еврейский город”.
Как эту повесть занесло в разряд “детской литературы” в 30-е — совершенно не представимо.
Готовя новое издание “Ляма и Петрика” Квитко, я неожиданно узнал, что русский перевод Тайца и Юдкевича 1958 года, — кстати, отменный — был не первым. Оказывается, эта повесть впервые появилась на русском ещё в 1938 году в переводе “под редакцией Р. Фраермана”.
Я, конечно, книгу эту сразу приобрёл. Перевод очень слаб, но, главное, повесть сильно в этом переводе сокращена. Почти исчезли некоторые важные персонажи. Любопытно, что все это — революционеры сомнительного толка. Разочаровавшиеся в революции, или разочаровавшие революцию.
“Под редакцией” может означать, что переписал её на русском сам Квитко. Это только моя догадка. Но интересно мне вот что: эта “редакция” в прижизненном издании в разгар террора не может ли означать, что автор не хотел давать основания считать, что он поддерживает репрессии против “отщепенцев”?
Книга эта, однако, ценна, в основном, замечательными иллюстрациями С. Голованова.
Впрочем, издание 1958 года снабжено потрясающими иллюстрациям Мендла Горшмана.
И вот, наконец, эта книга — в переводе Тайца и Юдкевича, с иллюстрациями Горшмана, сопроводительной статьей Валерия Дымшица пришла сегодня из типографии.
Главная детская книжка моего детства. Такая недетская.

В связи с движением отказа от водки Абсолют из-за плохого поведения шведского МИДа вспомнил волшебную историю.
Был я однажды в гостях у одного большого раввина европейского происхождения в субботу. Компанию нам с хозяином составила пожилая пара французских евреев. Заговорили почему-то о минеральной воде. Хозяин дома признался, что предпочитает всем остальным водам продукцию известной французской марки, но не покупает ее из-за того, что хозяева завода во время войны сотрудничали с нацистами.
Гости были вне себя:
— Уже 25 лет, как МЫ купили этот завод.

Читаем с Сало У. Бароном респонсы гаонов на более чем актуальные вопросы:
В стремлении найти прецеденты некоторые гаоны ссылались на традиции, не подтвержденные никакими историческими источниками. Например, Натроная однажды спросили о том, можно ли молящимся собираться в синагогах по субботам и праздникам, чтобы несколько часов изучать Тору и читать псалмы, а только потом начинать предписанное богослужение. Такой порядок неизбежно приводил к чтению Шма позже положенного времени. Гаон решил, что это хороший обычай. Он выдвинул историческую гипотезу: когда первые изгнанники в Вавилонии обнаружили, что у них нет возможности учиться, потому что все время отнимает зарабатывание на хлеб насущный, их пророки и учителя повелели, чтобы они собирались в синагогах по субботам и праздникам рано утром и посвящали себя учению. Рабби Ицхак бар Йеѓуда, явно незнакомый с этим решением гаона, ссылался на гомилию, якобы услышанную им от Ѓая Гаона в Риме (ни в одном другом источнике не сказано, что Ѓай бывал в Риме или в Константинополе), в которой гаон одобрял “общий” обычай народа вставать рано утром в будние дни и собираться в синагоге для учения и молитвы, в отличие от субботы, когда люди могут дольше понежиться в постели.

Жду посадки на самолёт в Париж, через который лечу в Москву.
Закончился съезд посланников Ребе.
Я не знаю, как объяснить, что он для меня значит. Заряд на весь год. Наверное. Совместные молитвы с тысячами хасидов, всей душой связанными с моим Ребе, а значит, и со мной. Конечно. Встреча со старыми друзьями, такими родными, хоть и раз в год. Сто пудов.
Да, встреча со старыми друзьями. Это главное. Все остальное я получаю и в свои другие визиты сюда.
25 лет назад в нашей ешиве выдающийся старый хасид из Риги, реб Носн Баркан, дал мне урок на всю жизнь. Он рассказал притчу про бродячую собаку.
Жестокий повар обливал её кипятком, другие псы отбирали добычу. Она понимала, что не переживет в этом городе зиму. И от безысходности бежала, куда глаза глядят. Вот уже миновала и городские ворота. Начался лес. Она вбежала в него и вдруг увидела стаю красивых и гордых псов. Таких она ещё не встречала. Она приблизилась к ним, поздоровалась. Как здороваются собаки? Обнюхивают пространство под хвостом. Но что такое? Псы ужасно оскорбились, окружили её, и повели на суд. По дороге к ней подошёл красивый высокий кобель и шепнул: “Беги! Они тебя загрызут, потому что ты нарушила очень важное табу. Ты собака. А мы не собаки, мы волки. Волки не суют свою морду друг другу под хвост, а тычутся носами. Беги!” И она сбежала. Бежала во всю прыть. Когда сердце уже выскакивало из груди, лес закончился. Через пару часов она добрела до соседнего леса. И очень скоро опять встретила стаю волков. Наученная горьким опытом, она поздоровалась, как следует. … Ее приняли в стаю. Вооруженная навыками борьбы за жизнь на помойках, она быстра вышла в лидеры. Прошло две зимы. В большом соседнем лесу созвали вожаков окрестных волчьих стай. От своей стаи послали нашу собаку. Её очень хорошо принимали, о её успехах были наслышаны, ей предоставили слово. Когда после аплодисментов она шла среди почтенных вожаков, здороваясь с каждым, как положено — нос в нос — вдруг один красивый кобель увернулся от её радостного приветствия, и сказал “Собачка, собачка, не целуй меня в нос, целуй меня под хвостом — я-то тебя знаю!!!”.
Вот такая история. И поэтому мне так важно раз в году встретиться с теми, кто меня знает. Не то, чтобы они уворачивались от моих приветствий. Но я и так вспоминаю, кто я на самом деле.

Сразу скажу, что “Женщина в золотом” — великолепное кино.
Бельведерская Мона Лиза — жемчужина австрийского искусства. Климтом Вена гордится. О ликовании толпы, встречавшей Гитлера на Рингштрассе, о том, что “Женщина в золотом” была еврейкой, что у владельцев картины она была отобрана людьми в эсэсовских мундирах, что владельцы 100000 предметов искусства, украшающих стены музеев страны, были втоптаны в грязь и превращены в пепел, — Вена предпочитает не вспоминать.
Но племянница “Женщины”, Мария Альтман, помнит. Помнит, наверное, и гнев пророка по поводу наследующих убитым убийц. Своей памятью она будит воспоминания у адвоката Рэнди Шенберга. Вместе они находят союзников среди молодых венцев, которые тоже помнят. Помнят преступления отцов, и не желают продолжать быть частью этих преступлений.
Точные актерские работы, отличный сценарий, замечательная режиссура. Смотреть обязательно.
А я, посмотрев фильм, вспомнил о своём недавнем интервью федеральному каналу. Журналистка, выслушав с неподдельным интересом мой рассказ о библиотеке Ребе, формальности ради в конце спросила у меня, почему, на мой взгляд, так важно, чтобы она оставалась в России. Я, конечно, немедленно разуверил её, рассказав о своём убеждении, что книги должны вернуться к своим владельцам. Не по закону. По справедливости. Потому что нельзя арестовывать людей, расстреливать их учеников, отбирать их имущество. Надо как-то с этим прошлым расставаться.

Десять дней раскаяния сменяются новой вехой года — “временем нашей радости”. С чего бы? Тора ор об этом говорит так:
Радость обладает качеством смягчать суровый приговор суда; поэтому следует радовать весь народ, чтобы радость во время праздника была всеобщей. Ибо в минуту истинной радости человек желает, чтобы его радость разделяли все, и поскольку он приравнивает всех людей друг к другу, смягчаются суровые приговоры. А о том, кто не помогает в праздник беднякам, сказано, что его приговор не смягчается, то есть он получает воздаяние согласно принципу «мера за меру»: как он не пожелал приравнять всех друг к другу и тем самым создал «остаток» народа, не охваченный радостью, так и на его собственную долю выпадают остатки или отходы.