«Мы в каменной тюрьме переживем все лжеучения, всех великих мира»
В Еврейском музее и центре толерантности в Москве до 16 августа проходит выставка «“Король Лир” Михоэлса: постскриптум», посвященная 90‑летнему юбилею постановки шекспировской трагедии в Московском государственном еврейском театре (ГОСЕТ). В духе театральной традиции выставка представляет собой экспозицию из шести картин, или сцен, на каждой из которых выстроена декорация.
Акт памяти и совести
«Наша страна стала родиной Шекспира» — под таким лозунгом в СССР отмечали 375‑летие со дня рождения драматурга. «На советских сценах открывали подлинного Шекспира — живого, страстного, глубокого, волнующего, современного. Открывали Шекспира‑гуманиста, философа и гениального художника» .
По пьесе «главного драматурга страны» в 1935 году Московский государственный еврейский театр осуществил постановку «Короля Лира». До этого в ГОСЕТе ставились спектакли преимущественно по классическим пьесам на идише о жизни старых еврейских местечек. Но его художественный руководитель, выдающийся актер Соломон Михоэлс (Шломо Вовси) давно хотел вывести театр за рамки бытового «местечкового» репертуара.
Михоэлс нуждался в Шекспире не только для обретения нового языка.
Сыграть короля Лира было его давней мечтой, еще со времен учебы в реальном училище в Риге.
Кроме того, Лир помог Михоэлсу вернуться на сцену через созвучную его личным переживаниям драматургию: после внезапной смерти молодой жены Сарры Кантор актер целый год не мог выйти на сцену. Он даже подумывал о том, чтобы вовсе ее оставить.
Играя Лира, Михоэлс достиг поистине библейских духовных высот.
В постоянной экспозиции московского Еврейского музея есть раздел, посвященный истории театра ГОСЕТ, Соломону Михоэлсу, Еврейскому антифашистскому комитету, который тот возглавлял. И нынешняя выставка, с одной стороны, становится продолжением музейной экспозиции. С другой — полноценным проектом, более чем рассказом о спектакле. Через историю «Короля Лира» выставка открывает драму эпохи, превращая архивные материалы в живой диалог.
Куратор Мария Гадас отмечает: «Здесь не просто история, а оборванная жизнь, тишина, которую мы больше не имеем права оставлять в прошлом. Для нас эта выставка — акт памяти и совести. Попытка хоть на мгновение восстановить равновесие и вернуть достоинство тем, кто был незаслуженно стерт».
Пролог
Стены выкрашены в казенные цвета, на вешалке в гардеробе болтается латунная корона. Это уже после триумфа, войны, расстрелов…
Тут же афиша спектакля «Король Лир» 1935 года, игравшегося на идише, эскиз художника Александра Тышлера, фотография Соломона Михоэлса в сценическом костюме…
На тумбочке играет радио. Сквозь сигналы точного времени — фон советских сводок и новостей — прорываются обрывки шекспировского текста в исполнении Константина Райкина:
…Когда придет конец времен,
И пошатнется Альбион.
«Свита короля»
Идея спектакля принадлежала самому Михоэлсу. Но по пути на сцену «Король Лир» сменил нескольких режиссеров. Работа начиналась с Николаем Волконским, прославившимся художественной выдумкой: с творческим подъемом он предлагал перенести действие куда‑то в дохристианские, языческие времена. Со спорной идеей о Лире в Палестине, что было бы несомненным насилием над пьесой, выступил Эрвин Пискатор — переехавший в СССР берлинский режиссер, создатель «Пролетарского театра».
От них выгодно отличался третий претендент, Сергей Радлов, который и вошел в историю как постановщик «Короля Лира» в ГОСЕТе — спектакля, ставшего величайшей сценической интерпретацией шекспировской трагедии в ХХ веке.
Однако огромную роль в создании образа Лира успел сыграть и «украинский Мейерхольд» Лесь Курбас, создатель киевского театра «Березиль». В 1933 году Михоэлс пригласил его работать над спектаклем. Три остававшихся месяца жизни на свободе Курбас посвятил «Королю Лиру». В результате очень много предложений режиссера, арестованного 25 декабря 1933 года, осталось в постановке: язык движений, мимика и жесты, и то, что вопреки классической традиции король остался безбородым.
Вот как Соломон Михоэлс вспоминал об этом в 1936 году: «Для чего борода? Чтобы показать, что Лир стар? Но для этого можно найти другие средства. Мой первый довод против бороды был чисто технический: я считал нецелесообразным закрывать пол‑лица бородой. Но второе и самое важное — это то, что я вел Лира от старости к молодости. Он на протяжении всей пьесы молодеет» .
Записи репетиций Курбаса Михоэлс хранил после его смерти.
В этом зале экспозиции на фоне перелатанного серого занавеса поставлен гримерный стол с зеркалом. В «зеркале» — архивное видео, где Михоэлс гримируется перед спектаклем. Стол окружают многочисленные эскизы грима из коллекции Государственного центрального театрального музея имени А. А. Бахрушина — акварелью, коричневой тушью, — показывающие, как художник спектакля Александр Тышлер искал образ главного героя.
Это тот редкий случай, когда эскизы художника буквально диктовали «партитуру» актерской игры, вплоть до мимики и жеста, гаммы разнообразных психологических состояний героя.
Тышлер придумал для Лира королевскую мантию, расшитую декоративными коронами, в сцене бури в степи превращавшуюся в ветошь.
Костюмы у Тышлера становились не просто костюмами, но психологическими портретами героев.
Подобно тому, как это выглядит в театральном фойе, в экспозиции развешаны фотографии артистов ГОСЕТа: Вениамина Зускина (шут), Евы Ицхоки (Корделия), Лии Розиной (Регана), Юстины Минковой (Гонерилья), Иосифа Шидло (граф Глостер).
Буквально рядом, как бы забегая вперед, демонстрируются листы описи ликвидационной комиссии, в 1950 году занимавшейся делом ГОСЕТа, с характеристиками, выданными актерам.
Тронный зал
Создавая декорации, Александр Тышлер использовал двухуровневую систему средневекового английского театра, ставшую ироничной рифмой к невероятным сооружениям, кораблям, балаганам, люлькам, возводимым на головах персонажей в его собственной живописи.
Декорация второго действия спектакля представляла собой черно‑красный королевский замок с открывающимися и закрывающимися воротами и колоннами в виде безмолвных деревянных истуканов. Этакий кочевой балаган старого театра.
Команда во главе с художником выставочного проекта Аллой Николаевой по сохранившемуся миниатюрному авторскому макету, который присутствует в экспозиции, воспроизвела декорацию с замком в увеличенном масштабе.
Английский актер и режиссер Гордон Крэг, в 1935 году посетивший Москву, говорят, смотрел «Короля Лира», стоя в ложе и ни разу не присев. Пока оставался в Москве, Крэг не пропустил ни одного спектакля. Особый восторг англичанина вызывала сценография. Он был уверен, что Тышлер хорошо знал Англию и именно это позволило ему так точно воплотить пространство Шекспира.
«В соответствии с общим замыслом постановки, я приблизил стиль к эпохе войны Алой и Белой розы, за 150 лет до Шекспира <…> костюм — ближе к Ренессансу. Первая мысль, мелькнувшая после прочтения пьесы, — о сказке. Композиция “Короля Лира” чрезвычайно напоминает сказку. И этот колорит сказочности помог мне найти пластическое решение спектакля» . Это интерпретация самого Тышлера.
Жанр сказки, конечно, едва ли соответствовал статусу «главного советского драматурга». Осаф Литовский, глава репертуарного комитета, которого Булгаков увековечил в образе критика Латунского в «Мастере и Маргарите», принимая спектакль в ГОСЕТе, одобрил все, кроме декораций. Неожиданно декорации поддержал шекспировед Сергей Динамов, вызванный в качестве третейского судьи.
«Король и шут. Михоэлс и Зускин»
В историю театра вошел великий дуэт — один из самых пронзительных — короля Лира Соломона Михоэлса и шута Вениамина Зускина. «Михоэлс — голова, но Зускин — сердце еврейского театра, улыбка самого народа», — говорили о них.
Успех к актерам молодого Еврейского театра — сыну портного Лейбы Зускина из Паневежиса и сыну купца Михеля Вовси — пришел примерно в одно и то же время. И судьбы их трагически неразделимы.
Михоэлс считал Зускина актером исключительного дарования, которому природа дала бесконечно много. В первую очередь наделила его огромным обаянием.
Беседуя с режиссером Сергеем Радловым, Вениамин Зускин нередко останавливался на национальном колорите шута, желая подчеркнуть еврейские черты. Для актера это было естественно, ведь лучше всего он знал еврейскую культуру по впечатлениям, полученным в детстве в родном городе.
В «трогательной эпопее» — спектакле «Путешествие Вениамина Третьего» по повести Менделе Мойхер‑Сфорима — Михоэлс и Зускин играли жителей местечка Тунеядовка, Вениамина и его верного спутника Сендерла, отправившихся на поиски Земли обетованной.
В дороге герои засыпали и видели сон о том, что добрались до места, окруженного райскими кущами, где их встречает сам Александр Македонский. Однако утром герои просыпались избитыми и ограбленными.
В витринах выставлены фотографии этого спектакля, программка, газетные рецензии. В макете, воссоздающем сцену сна героев, словно бы внутри этого самого сна мы видим хронику: историю театра ГОСЕТ вплоть до 1948 года.
Звучит песенка шута из «Короля Лира».
У Зускина этот персонаж выглядел чрезвычайно преданным Лиру, полным нежности, веселья и тревожных предчувствий. Во втором акте шут уже не появляется, необъяснимым образом исчезая из шекспировской пьесы.
На стенах экспозиционного зала, на пожелтевших листах, мы видим протоколы допросов Вениамина Зускина, обвиненного в шпионаже и арестованного 26 декабря 1948 года.
К тому времени решением бюро президиума Совета министров СССР Еврейский антифашистский комитет, как «центр антисоветской пропаганды», был уже ликвидирован. Его председатель Соломон Михоэлс, «еврейский националист», ночью 12 января 1948 года убит в Минске.
Было объявлено, что произошла автокатастрофа.
Между тем Сталин не мог вынести популярности актера, к которому со всего мира приходили письма, где вместо адреса значилось: «Москва. Вождю еврейского народа, Соломону Михоэлсу».
Как вспоминала дочь Михоэлса, в середине марта 1948 года им позвонили в дверь и принесли чемодан: «Поверх вещей лежала бумага — не бланк, а просто желтовато‑серая бумага. От руки, неумелым почерком первоклассника было написано: “Список вещей, найденных у УБИТОГО Михоэлса”. Какой‑то незадачливый милиционер сунул этот листок в предназначавшийся для передачи нам чемодан, а халатные сотрудники забыли проверить. — Вот они и проболтались…»
Вениамин Зускин, также входивший в Еврейский антифашистский комитет, лишь присутствовал на его заседаниях, не выполняя общественных поручений. После расправы над Михоэлсом именно ему пришлось взять на себя руководство ГОСЕТом.
Истерзанный страхом, актер тем не менее пытался спасти театр.
Погруженного в медикаментозный сон, Зускина завернули в простыню и вынесли из больницы, где он проходил курс лечения после нервного срыва. Очнулся он уже в тюремной камере. После трех лет допросов и пыток Зускина приговорили к расстрелу. Перед оглашением приговора он выступил с последним словом: «Как я могу позволить сделать что‑нибудь против той страны, которая сделала меня человеком! Кем я был, сын портного, которому отец мечтал дать образование и который имеет звание народного артиста РСФСР!»
Закрытие театра
На вешалке у входа в зал костюмы короля и шута. А рядом зеркало, перед которым можно их примерить. Периодически зеркало гаснет, превращаясь в экран. Появляются лица арестованных 13 членов Еврейского антифашистского комитета: Вениамин Зускин, Лина Штерн, Лейб Квитко, Соломон Лозовский, Перец Маркиш, Эмилия Теумин, Чайка Ватенберг‑Островская, Давид Бергельсон, Илья Ватенберг, Давид Гофштейн, Борис Шимелиович, Ицик Фефер, Иосиф Юзовский.
Вместе с репрессиями в отношении евреев начинался процесс истребления еврейской культуры: закрывались газеты, запрещалось издание книг на идише. ГОСЕТу было отказано в государственном финансировании.
1 декабря 1949 года Комитет по делам искусств по причине «непосещаемости» закрыл Еврейский театр. Инвентаризационные описи бутафории и реквизита, составленные комиссией по приему инвентаря, покрывают поверхности стен. Отвертки, ножницы, ведра, ключи гаечные, тазы разные передаются на баланс Московского театра драмы…
Среди листов попадается на глаза заявление о назначении персональной пенсии артисту яркой выразительности, товарищу Илье Рабиновичу‑Рогалеру в силу невозможности использовать его в других театрах, так как он не владеет русской сценической речью…
«Всю нашу боль мы превратим в любовь»
В качестве эпилога этой выставки — рассказ о последнем спектакле театра ГОСЕТ, поставленном Соломоном Михоэлсом в 1946 году, «Фрейлехсе».
Надо было откликаться на события современной жизни, и Михоэлс откликнулся на Победу.
В основу спектакля положен традиционный еврейский свадебный обряд. На сцене, погруженной во мрак, под звуки печальной и торжественной музыки на горизонте появляется одинокая звезда. Над накрытыми столами зажигаются семисвечники. Неожиданно сквозь музыку прорывается возглас: «Гасите свечи! Задуйте грусть!» Сцена заливается ярким солнечным светом, дающим надежду. Обстановка финальной главы выставки оформлена проекциями праздничных столов с натюрмортами, фотографиями постановки «Фрейлехса» и портретом Соломона Михоэлса кисти Натана Альтмана.
Михоэлс и принц Реубейни
Новая жизнь еврейского театра в Москве
