Библиотека : Голос в тишине

Голос в тишине. Т. V. Цадик с дубиной

По мотивам хасидских историй раввином Шломо-Йосефом Зевиным Перевод и пересказ Якова Шехтера 10 февраля 2016
Поделиться

«Когда будет тяжба между людьми,

пусть они явятся в суд — и там их рассудят,

объявив правого правым, а виновного признав виновным. И если виновный заслужил побои, пусть судья

прикажет положить его на землю

и нанести ему столько ударов,

сколько следует за его вину.

Можно нанести ему сорок ударов,

но не более. Потому что если нанести ему

более сорока ударов,

то брат твой будет унижен у тебя на глазах».

Дварим, недельная глава «Ки‑теце»

 

 

Вокруг габая Вульфа всегда собиралась группка старых прихожан. Они молились вместе не одно десятилетие и привыкли коротать получасовой перерыв между послеполуденной молитвой Минха и вечерней Маарив, слушая рассказы реб Зангвила. Он славился красноречием и знанием затейливых хасидских историй. В синагоге любили его слушать, особенно в эти безмятежные, томительные, сладостные полчаса, когда покой и благодушие безраздельно овладевали сердцами.

— Что вы знаете о ребе Шлойме из Радомска? — спросил реб Зангвил, хлопнув ладонью по столу.

— Ничего не знаем, — тут же согласились старики, понимая, что вопрос задан из чисто риторических соображений.

— Он написал книгу «Тиферет Шломо», — влез было знайка из молодых прихожан, но реб Вульф так зыркнул на него, что юноша осекся на полуслове.

— Однажды перед субботой, — продолжил реб Зангвил, даже не обратив внимания на слова юноши, — ребе позвал служку по имени Тувья. Ха, вы думаете, это был обыкновенный прислужник из тех, кто чистит одежду и подает ребе еду? Как бы не так! В каком‑нибудь Вильно Тувья давно бы получил титул раввина и ходил бы, высокомерно выставив вперед бороду, точно генерал‑губернатор, не про нас будет сказано! Но при дворе праведника он мог рассчитывать только на должность служки!

Все заулыбались, представив себе еврея с бородой и пейсами, но в сияющем золотыми эполетами генеральском мундире. Будь благословен Владыка мира, создавший нас для славы Своей и отделивший от других народов!

— Тувья, — сказал ребе, — завтра у меня тяжелый день.

— Но завтра шабос, ребе, — напомнил Тувья.

— Завтра мне предстоит выгнать хасидов из синагоги. Если не удастся сделать это с помощью слов, придется взять в руки дубину!

— Дубину? — изумленно повторил Тувья. — Но, ребе, дубина — мукце! Все вещи, пользование которыми в субботу может привести к нарушению законов субботы, мудрецы объявили запретным, назвав их мукце, что значит «нечто особое», «выделенное». Согласно постановлению мудрецов, прикасаться в субботу к мукце запрещено.

— Поэтому я хочу приготовить ее заранее. Сходи в сарай и выбери палку покрепче, чтобы не раскололась после первого удара.

— Вы собираетесь бить ею хасидов? — вытаращил глаза Тувья.

— Если получится, — ответил ребе Шлойме. — Очень надеюсь, что получится. Ну, не мешкай, отправляйся.

Служка вышел и вскоре вернулся с увесистой дубинкой. Ребе взял ее в руку и несколько раз взмахнул.

— Слишком тяжелая. Такой можно кости переломать. Поищи другую.

Перебрав несколько дубинок, ребе выбрал гладкую палку из ветки дуба, которую в сарае использовали в качестве щеколды. Подняв ее над головой, он произнес:

— Я предназначаю эту палку для использования в субботу.

— Ребе, — осторожно спросил Тувья, — а разве в субботу можно бить палкой хасидов?

Ребе пропустил вопрос мимо ушей.

— Отнеси палку в синагогу, — велел он, передавая ее служке. — Запрячь хорошенько в зале для трапез. Так запрячь, чтобы никто обнаружить не сумел. А в субботу, когда велю, подашь палку мне.

Вечер Тувья провел как на иголках. После молитвы ребе и хасиды перешли в малый зал для кидуша, субботнего освящения вина. Тувья наполнил серебряный кубок, поставил его перед ребе, а сам быстро подошел к тому месту, где запрятал дубинку, и замер, ожидая знака. Но ребе спокойно произнес кидуш, отпил из кубка, затем омыл руки, преломил халы, и началась трапеза с песнями, словами Торы и чудесным настроением, которое само собой посещает еврейское сердце, когда над крышами местечка загораются ясные звезды субботы.

Засыпая, Тувья был уверен, что ребе над ним подшутил. Ветка клена стучала в окно, листья шуршали по стеклу, нарядная луна плыла по высокому ночному небу и сама мысль об избиении хасидов представлялась кощунственной и невозможной. Но на второй субботней трапезе, когда хасиды, напевшись, взялись за чолнт, Тувья увидел условный знак.

Когда палка оказалась в руке у ребе Шлойме, он встал с кресла и замахнулся на хасидов. Те повскакали со своих мест и замерли, не понимая, что происходит. Тогда ребе попытался ударить ближайшего к нему хасида, и тут стало ясно, что это не шутка. Хасиды бросились к выходу. Ребе поспешил за ними, размахивая палкой. Правда, от многочисленных постов и изнурения плоти он еле передвигал ноги, поэтому увернуться от его ударов не составляло никакого труда.

Один из хасидов, мужчина средних лет с мрачным лицом, обросшим клочковатой бородой, не стал убегать вместе со всеми, а спрятался за дверью синагоги, крепко ухватился за ручку и замер, затаив дыхание. Ему показалось, будто ребе его не заметит. Но тот сразу почувствовал, что за дверью кто‑то скрывается.

— Кто здесь? — грозно спросил ребе, дергая дверь за ручку. — Кто здесь?

Хасид испугался, отпустил ручку, и дверь распахнулась.

— А, вот ты где! — вскричал ребе. — Наконец‑то я тебя поймал. Так получи же, что полагается по закону.

И он осыпал хасида градом ударов. Вреда они не причинили, ребе бил слабо, но от позора и стыда сердце хасида переполнилось горечью.

Закончив с побоями, ребе Шлойме отбросил ненужную палку, вернулся за стол и громко пригласил всех занять свои места. Хасиды поспешно уселись за стол. Есть никто не решался, да и, честно говоря, после такой истории аппетит куда‑то пропал. Ребе начал проповедь, а побитый хасид потихоньку выбрался из синагоги и побрел домой.

«Ребе поймал именно меня случайно или намеренно? — думал он по дороге. — Вряд ли случайно, ведь из всех присутствовавших попался только я один. Дверь была надежно прикрыта, заметить меня можно было только при особом желании. Понятное дело, ребе видит сквозь закрытые двери, но он мог сделать вид, будто не замечает, как обыкновенный человек. И если он решил показать свои сверхъестественные способности, значит, это не случайно. Он искал меня, да, конечно, искал, не зря же воскликнул: наконец я тебя поймал. Получается, что весь этот скандал из‑за меня. Боже, какой позор, какой стыд! Но почему, за что? Неужели я совершил столь тяжелый грех…»

Вдруг хасид замер, точно вкопанный.

«Откуда ребе узнал? — задрожал он, вспоминая свое давнее прегрешение. В добрые старые времена существования Храма ему бы всыпали за него сорок ударов. И не игрушечных, какими наградил его ребе, а настоящих, полновесных, сдирающих кожу ударов. — Кто мог ему рассказать? — лихорадочно соображал хасид. — Никто! Ни одна живая душа не знает о моем грехе. Единственная соучастница давно мертва. Неужели разболтала, в минуту слабости или по дури? Нет, маловероятно, ведь позор за тот поступок пачкал ее даже больше, чем меня. Впрочем, какая разница. Лучше не вспоминать о грехе, вычеркнуть его навсегда из головы и памяти. Да ведь я так и сделал и уже много лет живу честно и правильно, с чистой совестью. А получается, что зря! Если ребе разглядел сквозь толщу лет мое прегрешение и решил наказать за него, значит, оно не забыто и не прощено. А прощено ли сейчас? Разве достаточно этих легких похлопываний для полного искупления? Ох, что будет с моей душой, что с ней будет?!»

Мысли одна горше другой теснились в голове хасида. Он вернулся домой и, ничего не замечая вокруг себя, упал на кровать. К вечеру у него поднялась температура и началась горячка.

История о побитом хасиде быстро облетела Радомск. Почему ребе пустил в ход палку — никто не знал. Но тот факт, что избитый тяжело заболел, говорил о многом. Полученные побои не могли послужить причиной для горячки, значит, дело было в другом. Но в чем?

Когда спустя два дня состояние хасида не улучшилось, его отец пришел на прием к ребе Шлойме.

— Ребе, — задал он один‑единственный вопрос, — за что вы побили моего несчастного сына?

— Несчастного? — удивился ребе. — Он действительно был бы несчастным, не попадись мне под палку. Как говорит Мишна: грешники, наказание которым карет Провозглашенная в Торе небесная кара за сознательное нарушение некоторых религиозных предписаний. По мнению одних комментаторов, под словом «карет» подразумевается преждевременная смерть в возрасте до пятидесяти лет, по мнению других — смерть бездетным. , очищаются побоями. Откуда мы это учим? Написано в Торе: если нанести ему более сорока ударов, то брат твой будет унижен у тебя на глазах. Если Тора называет его твоим братом, мы делаем заключение, что он искупил грех. Вели твоему сыну подняться с постели и немедленно прийти ко мне.

Отец сломя голову помчался за сыном. Слова праведника моментально подняли больного на ноги. Через полчаса он уже был у ребе, и тот благословил его на здоровье и благополучие. Не успели отец с сыном выйти из приемной, как прибежала жена хасида, сжимая в кулаке телеграмму из Варшавы. Их билет выиграл большой приз польской лотереи — сорок тысяч рублей.

— По тысяче рублей за каждый удар, — объяснил ребе Шлойме.

Вот такая история, — реб Зангвил перевел дух и устало прислонился спиной к бревенчатой стене синагоги.

— Нужны пояснения, — вскинулся задиристый говорун Михл.

— А что тебе непонятно? — удивился реб Зангвил.

— Хасид совершил тяжелый проступок, — начал Михл. — Ребе палкой спас его от наказания. Это понятно. А деньги за что? С какой это радости на раскаявшегося преступника свалился такой крупный выигрыш? Сорок тысяч рублей за сорок ударов? Но ведь не было этих сорока ударов, почему же такие деньги?

— Я тебе объясню, — вмешался габай Вульф, оглядывая часы, висящие на стене прямо перед ним. — Нам почему‑то кажется, будто мир должен быть простым и понятым. Как в книжках нерелигиозных сочинителей, засоряющих умы доверчивых читателей своими выдумками. А мир не плоский. Мир — сложная и непонятная штука. Только Всевышний знает, откуда выходят все ниточки и как они переплетаются. Ты, Михл, вечно жаждешь самого примитивного объяснения. Нет его и не будет.

— А все‑таки, — не сдавался Михл, — хоть какое‑то объяснение у тебя есть? Пусть не полное и не простое, но какое‑нибудь!

— Боже ты мой! — вскричал реб Зангвил. — Ребе благословил хасида на здоровье и благополучие. И вторая часть благословения немедленно сбылась.

— А первая? — вкрадчиво спросил Михл. — Может, хасид умер через два дня, так и не получив выигрыша?

— Я знаю, я! — подал голос знайка из молодых прихожан.

Все посмотрели на реб Вульфа, ожидая, что он живо поставит нахала на место, но тот промолчал, давая знайке возможность высказаться.

— Если бы хасид не выиграл, весь Радомск ломал бы голову, за какое преступление ребе побил его палкой. И домыслам не было бы конца! А так все решили, что его били из‑за денег.

— После ста двадцати, — завершил разговор габай Вульф, решительно поднимаясь из‑за стола. — Только тогда и там, — он многозначительно взглянул на потолок, — все встанет на свои места.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Цав. «Вели»

Все, что происходило в Скинии, а потом в Иерусалимском Храме, происходит в нас самих, в нашей душе. И прежде всего это касается обряда жертвоприношения, поскольку он, безусловно, является основой всей храмовой службы, как писал в свое время Рамбам: «Одно из предписаний Торы — построить «Дом» или «Жилище», Храм для Всевышнего, предназначенный для совершения в нем жертвоприношений». И лишь вторым пунктом идет: «А также для того, чтобы собираться в нем на праздники три раза в году: на Пейсах, Швуэс и Суккос».

Недельная глава «Цав». Не старайся быть тем, кем ты не являешься

Наступает момент истины. Лот — еврей, а не житель Сдома. Элиэзер — слуга Авраама, а не его наследник. Йосеф — сын Яакова, а не египтянин с вольными нравами. Моше — пророк, а не священник. Чтоб признать в себе то, чем мы являемся, требуется мужество отвергнуть в себе то, чем мы не являемся. А это сопряжено с внутренним конфликтом и душевными муками. Вот в чем смысл шалшелета. Но зато мы выходим из этой ситуации менее отягощенными внутренними конфликтами, чем прежде.

Из чего состоит всё

Любая попытка понять концепцию творения «из ничего» вызывает непреодолимые сложности. Мы не можем спросить: что такое «ничто»? Мы не можем спросить, где находится «ничто». Мы даже не можем утверждать, что «ничто» — это отсутствие «чего-то», так как в этом случае мы придаем понятию «ничто» категорию отсутствия.  Мы также не можем сказать, что «ничто» не существует, так как, говоря это, сообщаем понятию «ничто» категорию существования в нашем информационном пространстве. Мы не можем соединять понятие «ничто» со словом «это».