Атласный кафтан
Эстер Крейтман (1891–1954) — сестра известных еврейских писателей Исроэла‑Иешуа Зингера и Исаака Башевиса‑Зингера. В сборник «Родословная» вошли 13 историй о евреях в разных жизненных ситуациях, и эти рассказы отличает глубокий психологизм. Исторический фон повествования охватывает благополучную жизнь героев в польских местечках на рубеже XIX–XX веков и катастрофические судьбы новоиспеченных жителей Лондона во время и после Второй мировой войны. Сборник «Родословная» был издан в Лондоне в 1950 году и на русский язык переведен впервые.
Героев почти ничего не объединяет, даже к своему еврейству они относятся по‑разному. Однако недаром книга названа так же, как один из рассказов: читатель увидит, что жизнь еврейского народа сегодня во многом связана с прошлым и отталкивается от него.
Атласный кафтан
Глискеры жили в деревне испокон веков. Йидл Глискер унаследовал там лавку, и в ней продавалось все, что необходимо крестьянам.
Йидл сам вел торговлю. Высокий, плечистый, он все привык делать сам. Мужики его уважали.
Он даже жену до лавки не допускал, разве что когда уезжал за товаром.
— Жена, — говорил Йидл, — должна за домом присматривать, за детьми. Так для обоих лучше будет…
Но жена его Рохл считала иначе. Она знала: раз Йидл сказал нет, значит, нет, но энергии у нее было хоть отбавляй, и она собственную торговлю завела.
Придумала молоко продавать, сметану, сыр, масло.
Йидл мешать не стал. Лишь бы в его дела не лезла, остальное его не беспокоило.
Более того, помог выбрать коров (пусть и девчонкам занятие будет), заплатил мужикам и даже покупку обмыл с ними на удачу.
Рохл вела торговлю не хуже Йидла. Как и муж, тоже все делала собственноручно: доила, грела в горшках кислое молоко, таскала тяжелые камни, чтобы творог придавливать, била масло и даже мешочки для творога шила.
Дочкам осталось только пасти. Находили, где трава повыше и посочнее, и вечером, когда коровы возвращались домой, у каждой вымя чуть не лопалось. Довольная Рохл, сидя на трехногой табуретке, ловко оттягивала розовые и бурые соски. Когда вымя опорожнялось, быстро передвигала табуретку, подставляла подойник и освобождала другую корову от тяжкого груза.
Коровы мокрыми языками лизали ей руки: благодарили как умели.
Парное молоко в подойниках, запах навоза в хлеву придавали ей сил: в такие минуты Рохл могла бы и подковы гнуть.
И дочки, сильные, загорелые, все лето валялись на траве под жарким солнцем, росли, как сосны в соседнем лесу.
Это сильно беспокоило евреев, которые в тряских телегах, запряженных тощими клячами, приезжали к Рохл за молоком и маслом, творогом и сыром. Евреи, боявшиеся подойти близко к хлеву — вдруг корова на рога поднимет, — не могли спокойно смотреть, что у Глискеров три дочки растут, как польские деревенские девки, не будь рядом помянуты, Йидл с головой погружен в торговлю, а Рохл выглядит как здоровая крестьянка, даже еврейку не сразу опознаешь. Всякий раз, когда Рохл отказывалась сбавить цену на молоко или творог, они указывали Йидлу, что «лой зой а‑дерех» :
— Как же так, реб Йидл? Чтобы такой человек, как вы, девочек, дай им Б‑г здоровья, в поле выгонял! Что из них выйдет? Вы же их не сможете замуж выдать! Уму непостижимо! Где это видано, чтобы еврейские дети скотину пасли?! Ваши дети, реб Йидл!
Йидл пропускал подобные слова мимо ушей. Ему разве что хотелось взять таких покупателей за грудки и встряхнуть хорошенько, чтоб надолго пропала охота совать нос в чужие дела.
Он прекрасно знал: говорят они одно, а думают другое. Досадуют, что Рохл не отдает товар подешевле, чтобы они потом в местечке наживались на бедных еврейках, приходящих к ним купить лот масла или кружку молока. Да и на его богатство им смотреть тошно, вот и болтают.
Так бы Йидл и отмахивался, если бы не один случай: застукал свою старшую, Ройзу, в обнимку с деревенским хлопцем. Валялись в поле, как скоты, прости Г‑споди…
После того случая Йидл перестал посмеиваться над «доброжелателями», но, наоборот, прислушался к их словам, все обмозговал и в конце лета не стал готовиться к поездке в город на Дни трепета . Глискеры продали дом, погрузили товар на телеги с высокими бортами, привязали сзади коров и со всем скарбом отправились в город.
Только по дороге, миновав лес, Йидл припомнил много, много историй о деревенских евреях, чьи дети якшались с крестьянскими ребятами. Потом родители опомнились, да поздно было.
Припомнил, и потянуло его к местечковым хозяевам. Теперь Йидл смотрел на них с бóльшим доверием. Совсем иначе они стали выглядеть в его глазах, не так, как раньше, когда к нему в деревню за дровами приезжали. (Йидл лесом тоже торговал.) Теперь он по‑другому смотрел даже на молочников, клиентов жены. В городе увидел, что многие из них по вечерам сидят в синагоге и Тору учат. Что именно, он не знал, но шамес объяснил: вон тот, с тощей шеей, Тору вообще хорошо знает, а остальные изучают Мишну .
Йидл украдкой заглянул в их книги на длинном, закапанном свечным салом столе и увидел: ни слова он не понимает, даже прочитать не может. И вдруг накатило желание разобраться, что же написано на пожелтевших страницах истрепанных томов. Подумал, надо меламеда нанять. Йидл готов платить, сколько бы тот ни запросил и даже больше, но с условием: никто не должен об этом знать.
Йидл не хотел быть деревенским мужиком…
В местечке знали, что Йидл богач. В первую же субботу ему оказали честь — вызвали шестым к Торе .
И шамес предложил ему самое почетное место.
Йидлу понравилась городская жизнь. Торговля по‑прежнему шла успешно. Он нашел себе меламеда и считал, что уже кое‑чему у него научился. Одно беспокоило: из всех, кто молится на почетных местах, он единственный в шерстяном кафтане.
Не смотрится шерстяной кафтан, особенно когда у тебя рост шесть футов и широченная спина, за которой с полдюжины молящихся спрятаться могут. У восточной стены, среди шелка и атласа, Йидл чувствовал себя не в своей тарелке.
А ведь надо‑то, слава Б‑гу, всего ничего: купить несколько аршин шелка, послать за портным Фишлом, и готово! За чем же дело стало?
Но Йидл мог все на свете, кроме одной мелочи — одеться в шелковый кафтан.
Каждую субботу после молитвы он топтался по тесной маленькой синагоге, с трудом находя, куда ногу поставить, и тихо напевал на один и тот же тоскливый мотивчик то ли себе, то ли прихожанам, одетым в шелк и атлас:
— С праздником, с субботой! С праздником, с субботой! Ай, с праздником, с субботой! С субботой…
Один из достойных хозяев улыбался, что‑то ворчал в красивую еврейскую бороду, хмыкал себе под нос, когда видел, как Йидл, заложив за спину натруженные ручищи и зажав в стальном кулаке цветастый, желто‑красный крестьянский платок, топчется по синагоге, и истолковывал эти перемещения исключительно с материалистической точки зрения.
Сын учителя, того, что Геморе учит, мальчишка лет тринадцати, быстрее взрослых смекнув, что имеет в виду достойный хозяин с красивой бородой, реб Мордхе, тоже начинал шагать по синагоге, пряча хилое тельце за широкой спиной Йидла, крутить острым носиком и подпевать:
— С праздником, с субботой! Ай, с субботой вас! Пойдем уже кишки фаршированные есть! С праздником, с субботой! Пойдем уже чолнт жирный есть!
Когда Йидл складывал талес , отдавал его шамесу и выходил из синагоги, народ покатывался со смеху и стыдил Симхеле, сына учителя:
— Фу, негодник! Что придумал, над евреем смеяться, да еще в субботу!
Они не знали, что Симхеле — ребе Йидла, что каждую субботу Симхеле приходит к нему заработать пару злотых, разбирая с Йидлом главу Пятикнижия. Каждую субботу Симхеле крался к Йидлу по глубокому, сине‑белому, почти нетронутому снегу, с трудом добираясь до дома, что стоял на отшибе, укутанный снегом и солнцем или снегом и тенью.
Каждую субботу Симхеле видел, как Йидл, выспавшийся, отдохнувший, садится в кровати и властно окликает среднюю дочь, Фейгу:
— Фейча, подай стакан воды! Слышишь? Да смотри, чтоб чистая была, без чер‑р‑рвей!
Симхеле сразу представлял себе чистую, быструю, сверкающую, как полированное стекло, речку и тут же — мутную, стоячую водицу с червями на дне.
Но когда Фейга приносила захватанный пальцами стакан воды, самой обычной воды, Симхеле чувствовал, будто отец с дочкой его обманули, и тихонько передразнивал:
— Фейча, стакан воды! Без чер‑р‑рвей!..
Но Йидл не видит и не слышит, объятый субботним покоем. Симхеле ждет, а Йидл выпивает воду, держа стакан узловатыми пальцами и после каждого глотка заглядывая в него, нет ли там червей, ставит пустой стакан на пол, краешком простыни вытирает с бороды серебряные капли и наконец спохватывается, что Симхеле уже здесь.
— А, Симхеле! С субботой тебя! — радуется Йидл и начинает будить жену: — Рохл, вставай! Он уже пришел.
У другой стены, напротив, поперек кровати прилегла Рохл, пристроив ноги на принесенную из коровника табуретку. Рохл почти такая же высокая, как Йидл, и почти такая же сильная. На ней белая суконная блузка, юбка в красную клетку и желто‑красный крестьянский платок, завязанный на затылке. На шее нитка красных кораллов. Точь‑в‑точь деревенская баба из тех, что по воскресеньям приходят в местечко.
Рохл поворачивалась на голос мужа. Табуретка, поскрипывая, ехала по полу и, едва Рохл успевала снять с нее ноги, с грохотом падала на бок.
Женщина не без труда приподнимала мощное тело, садилась и улыбалась учителю:
— А, реб Симхеле!
— Здравствуйте. — Симхеле якобы старался не смотреть в ее сторону.
Но видел, что на Рохл красный платок, что он сдвинулся и из‑под него показались волосы, блестящие, черные, и широкий белый пробор посредине. Больше ни у одной женщины в местечке Симхеле такого не видел и удивлялся: чуть ли не каждую субботу одно и то же, а она не замечает, что волосы показывает .
И не только Симхеле удивлялся. Удивлялось все местечко, не могло понять этих людей. Вроде бы они евреи, эти Глискеры, причем набожные евреи, и все ж какие‑то не такие.
Чтоб еврей был здоровенный, как деревенский мужик! Дочери — великанши: спины широкие, груди высокие, глаза блестящие, смотреть тошно. Мать тоже рослая, ядреная, крепкая, глаза такие же блестящие, как у дочек, а работают — ни один еврей так не может.
Тут, в местечке, Йидл передал лавку жене в полное распоряжение. Целыми днями Рохл стоит за прилавком, селедку пересчитывает. Деревенские, приезжая за покупками, в другие лавки даже не заглядывают. Только и слышно: Рахла да Рахла! Один Б‑г знает, что они в ней нашли. Похоже, прости Г‑споди за такие речи, она для них… своя. Тьфу! «Рахла, Рахла», а Рохл на них даже не смотрит, разве что какая‑нибудь баба, свинья, рыбину раздерет, чтобы молоки вытащить, или за пазуху сунет, спереть попытается. Рохл взвешивает товар на зеленых весах со стойкой, легко, как перышко, поднимает тяжеленные мешки с мокрой, слежавшейся содой или каменной солью, которую крестьяне покупают для коров и лошадей. По черному, засаленному полу таскает бидоны с керосином, рыбьим жиром и растительным маслом, словно они пустые, а если бидон зацепится за подгнившую половицу, чуть его приподнимет, и готово!
И девчонки работящие. Еще бы, в таком хозяйстве дел по горло. Покупатели валом валят к Рохл, а другие лавочницы сидят сложа руки и чахнут от зависти. Сохнут половицы в лавках, гниет селедка, приобретая красный цвет, как у ржавых обручей на бочках. Мешки с солью будто пустеют сами собой, соль твердеет, слеживается. Даже растительное масло, кажется, испаряется понемногу, и зависть грызет все сильнее.
А Глискеры богатеют с каждым днем. В лавке скоро не протолкнуться будет, и субботы у Йидла становятся все сытнее, субботний отдых все слаще, а угощение, которое получает Симхеле, все обильней…
Рохл встает, разглаживает одеяло и идет в сени мыть руки.
Йидл одевается и тоже выходит в сени, а младшая, Двойра — ей 12 лет, но на вид все двадцать, — застилает отцовскую постель, расправляет одеяло, точно как мать. Йидл потягивается, выбирает из бороды несколько перышек, растирает их пальцами, щелчком отбрасывает в сторону и улыбается Симхеле.
Они садятся за стол.
— Гм, сколько же аршин шелка мне на кафтан понадобится? Как думаешь, Симхеле? — спрашивает Йидл у паренька, будто тот портной.
Симхеле осматривает Йидла, прикидывает, что надо аршин тридцать, и говорит, густо краснея:
— Не знаю. Аршин пятнадцать, наверно.
Йидл не отвечает. Он уже жалеет, что спросил. Неуверенно подходит к шкафу со стеклянными дверцами, достает переплетенное в телячью кожу Пятикнижие с золотыми буквами на корешке, находит сегодняшнюю главу, закладывает красной ленточкой и, закрыв книгу, несет ее на стол.
Симхеле сидит справа от Йидла, а Двойра — напротив. Обеими руками облокотилась на стол, кулачки тонут в пухлых, румяных щеках, с Симхеле глаз не сводит.
Он притворяется, что не замечает, и тонким указательным пальцем водит по странице:
— «Ваейцей Яакойв ми‑Беэйр‑Шова». Это значит. Иаков вышел из Беэр‑Шевы. «Ваейлех Хороно». И пошел в Харран…
Все предложение целиком Йидл понимает. Чего тут непонятного? Иаков ушел из Беэр‑Шевы, как, например, он, Йидл, уехал из Боженице. Но ему трудно понять смысл отдельных слов. Он стесняется переспросить, ошибается, путается. Симхеле недоволен, пытается объяснить каждое слово, но куда там… И Симхеле — прирожденный учитель — не на шутку огорчается.
Йидлу терпения не занимать. Он не бросает попыток, и вот он понял каждое слово. Йидл сияет, Симхеле так рад, что, забывшись, с торжеством смотрит на Двойру.
Она удивленно таращит серые гойские глаза: чему они радуются? Что за веселье ни с того ни с сего? Странно, что ее отец, такой большой, высокий, позволяет, чтобы его учил какой‑то хилый мальчишка.
Симхеле видит краем глаза, что в комнату вошла Рохл с подносом, и начинает быстрее водить пальцем по строчкам:
— «Ваейцей Яакойв ми‑Беэйр‑Шова…»
— Ну! — потирает руки Йидл. — Теперь можно и перекусить.
Он снова помещает между страниц красную закладку, Рохл с большим почтением берет книгу и осторожно, как маленького ребенка, кладет на кровать поверх зеленого одеяла, а потом подает на стол угощение.
— Ешь, Симхеле, не стесняйся! Как там сказано?.. — Йидл опять теряется. — Гм! Как же там? — Он морщит лоб, будто надеется что‑то выжать.
— «Им эйн кемах эйн Тойро» , — приходит на помощь Симхеле.
— Точно! — Йидл пододвигает Симхеле маковый корж. — Ешь на здоровье! — И сам, довольный, тоже уплетает за обе щеки.
— Ешьте, реб Симхеле! — Рохл кладет ему на блюдце кусок румяного штруделя. — Берите! — Подкладывает миндального печенья, ставит перед ним стакан чая.
Зимним субботним днем, поучив Тору, Йидл и Симхеле идут в синагогу. Вернее, сначала туда приходит Йидл, а потом подтягивается Симхеле, будто у них с Йидлом никаких общих дел нет и быть не может. Едва Рохл успевает покончить с «Б‑гом Авраама» , как уже и темно. Пылает огонь во всех конфорках, стоят на плите огромный железный котел с картофельными очистками для скотины и чуть меньшего размера горшок с картошкой для семьи. Красный борщ со свеклой наполняет дом кислым теплом, Рохл замешивает отруби для кур, а они уже выбегают из‑под кроватей.
Кружат около Рохл, как черти, квохчут, клюются, отбирают друг у дружки, хотя корма на всех хватит.
Иногда и до драки доходит, но стоит Рохл прикрикнуть, как сразу успокаиваются, будто понимают, что хозяйка права.
А в хлеву мычат коровы, и громче всех — хозяйкина любимица. Рохл всегда везло со скотиной, но такой красавицы у нее раньше не было!
Рохл сама ее выкормила. Купила маленькую телочку, а выросла коровища на славу. Красная в белых пятнах, сразу в глаза бросается, ни с кем не перепутаешь. Вымя упругое, здоровое, не тряпка какая‑нибудь. А молоко — прямо сметана! Рохл на свою коровушку нарадоваться не может.
— Фейга, дров подложи! Пойло не кипит. Фейга, скотина голодной останется! Ты меня слышишь? Фейга, этого хватит, больше не надо!
А Фейги давно и след простыл. Сразу после чолнта убегает и возвращается только после гавдолы .
Бывает еще, что сразу после гавдолы Йидл идет запрягать лошадь: не успел до субботы с торговыми делами закончить. Значит, Рохл, кроме скотины и птицы, должна еще и мужа накормить, и она не знает, кому услужить в первую очередь. Слегка теряется, а когда Рохл растеряна, она перестает называть вещи своими именами, у нее для всего одно слово — это. Корова, лошадь, куры, муж, дети — все называются одинаково.
— Йидл, ты этому положил этого?
Что значит: «Йидл, ты лошади положил сена?»
— Йидл, не забудь эти захватить!
Значит: «Йидл, не забудь взять с собой расписки».
— Это, смотри, чтобы это на плите не это!
То есть: «Фейга, смотри, чтобы картошка на плите не разварилась!»
Есть у Рохл одна странность: как только ставит на плиту горшок с картошкой, сразу беспокоиться начинает, что картошка вот‑вот «расползется».
Йидл так долго занимался с Симхеле, что городской сват вдруг подумал: а не пора ли породнить Йидла с учителем Геморы? И таки сосватал старшую дочь Йидла Ройзу 16‑летнему Менаше, брату Симхеле.
Рохл больше Ройзой не командует. С тех пор как Ройза стала невестой, Йидл решил, что она слабенькая, надо ее беречь, тяжело не нагружать. Для невесты такого человека, как сын учителя Геморы, найдется работа и потоньше.
Целыми днями Ройза сидит и вышивает на наволочках монограммы, свои и Менаше (разумеется, все свадебные подарки за счет Йидла), вяжет салфетки, чтобы халы накрывать, расшивает жениху мешок для талеса, кроит будущей свекрови передник. Ройза трудится, а Йидл платит, потому что учитель Геморы — человек очень грамотный, очень набожный, очень злой и очень бедный.
Так Ройзе внушили, что она хиленькая, болезненная, хотя она всегда считала себя совершенно здоровой, какой на самом деле и была. Она любила простую работу, любила субботний отдых. Вечером после субботы ей куда милей, чем помогать матери по дому, было украдкой сбежать и прогуляться в полях с деревенским хлопцем. Она терпеть не могла вышивать (все пальцы иголкой исколола!), крутиться по комнатам, нарядившись, как на смотрины, и заранее люто возненавидела жениха. Правда, понемногу Ройза привыкла (а может, и нет), но теперь знала одно: она изменилась и не допустит, чтобы мать снова стала ею командовать.
А Рохл трудилась за десятерых, особенно зимними вечерами после субботы. Летом — другое дело, летний день длинный. Когда Йидл приходит с вечерней молитвы, остается только сделать гавдолу, прочитать «Б‑г Авраама», а там и в кровать пора! Летом не надо варить пойло, не надо замешивать отруби. Коровы сыты, все время на лугу пасутся. Кур и не видно: бродят по двору среди досок, яйца откладывают, Йидл вечером лошадь не запрягает, все хорошо.
Йидл тоже больше любил летние субботы, хотя и против зимних ничего не имел. Летом он с Симхеле в синагогу не ходит, потому как до молитвы еще очень далеко. Лужок за глухой стеной просторного бревенчатого дома становится все меньше, а сложенных на нем досок — все больше. И Йидл не может отказать себе в удовольствии: он отсылает Симхеле, придумывает какую‑нибудь отговорку, чтобы с ним не идти, и прогуливается среди струганых досок, сложенных высокими штабелями. Прикидывает на глаз.
Он знает, что в субботу считать нельзя, поэтому просто прикидывает и радуется. Эх, не сглазить бы! Скоро доски весь лужок займут, уже и коров не видно: им тут места не осталось, у самой реки пасутся.
Тем лучше, думает Йидл, у реки трава сочнее. Но почему в субботу считать‑то нельзя? Если он хотя бы один штабель пересчитает, то будет знать, сколько всего. Ладно, сосновых досок слишком много, но почему нельзя сосчитать ольховые и березовые? Йидлу так хочется это сделать, что он, заложив руки за спину, быстро направляется к коровам, чтобы не согрешить. Коровы его спасут.
Бедные, так и просят, чтоб их подоили… Трава тут хороша, а день долог. «Плохо им, вымя болит», — с нежностью думает Йидл и возвращается к своему богатству, чтобы еще побродить по узким проходам между штабелями.
Он любит древесину, любит ее запах. Особенно в жару, когда смола плавится на солнце, как мед, и пахнет, будто только что с живого ствола.
Слаб человек. То корову погладит, то доски посчитает. А может, ничего страшного?
Он спросил бы у раввина, но тот, наверно, вытаращит глаза, изумится: как это еврей не знает таких простых вещей? Ясно же, что в субботу нельзя доски считать, это любому ребенку известно.
«Конечно, вслух нельзя. И даже глазами нельзя!» — скажет раввин. И даже дружески улыбнется Йидлу, но в душе посмеется над глупым вопросом и подумает, что Йидл деревенщиной был, деревенщиной и остался…
— М‑да… — вздыхает Йидл и направляется в сторону синагоги. За ним бегут куры, будто знают хозяина. Йидлу это не нравится. Он машет на них красно‑желтым платком: «Кыш! Кыш!»
Куры не отстают.
— Кыш! Кыш! Пошли вон!
Он не хочет выглядеть деревенщиной. Почти каждый раз, как назло, его нагоняет Борехл, низенький человечек с очень маленькой головой. Борехл тоже любит летним днем погулять возле досок Йидла, вдохнуть сладкий запах живицы, посмотреть на чистое небо.
— Здравствуйте, реб Йидл! Хорошей субботы! — Маленькая волосатая рука выдвигается из бумажной манжеты. Улыбаются черные, блестящие глаза, улыбается редкая бородка. Слишком длинные влажные волосы падают на бумажный воротник.
— Здравствуйте, здравствуйте. И вам хорошей субботы! — Йидл железными пальцами так крепко пожимает костлявую ладошку Борехла, что тот аж подпрыгивает.
— О‑о‑ой! Как поживаете, реб Йидл? — Борехл пытается высвободить тонкие пальцы из медвежьей хватки.
— Да ничего, слава Б‑гу!
— Когда свадьба, реб Йидл?
— А вам‑то какая разница? — удивляется Йидл.
— Да никакой, просто хочу знать. Я же ваш друг.
— Пока не решили, но, думаю, с Б‑жьей помощью, после шабес‑нахму , — отвечает Йидл, и они вдвоем направляются в синагогу.
Шагают через плешивый лужок: трава где‑то выжжена, где‑то вырвана с корнем.
По земле плывет гигантская тень Йидла, рядом неловко пританцовывает тень Борехла. Тот, видя, какая она маленькая, вытягивается во весь рост, но едва достает широко шагающему великану до плеча.
Борехла очень огорчает его жалкий вид. Он приподнимается на мыски, кричит Йидлу в ухо, машет худыми руками, и тень на плешивой траве нелепо кривляется, а Борехл обливается потом.
Так почти каждую субботу они вдвоем идут на дневную молитву. И каждый раз Йидл досадует, что не может хотя бы у Борехла выяснить раз и навсегда, разрешается ли считать по субботам доски. А Борехл всякий раз досадует, что он такой маленький и хилый.
В ту субботу Йидла поджидало еще одно огорчение. Когда они с Борехлом свернули в Синагогальный переулок, Йидл услышал, что женщины, которые собираются во дворе Ханы‑Рохл поболтать на скамейке перед домом, обсуждают его и его семью.
— Вот он, легок на помине, — указала на него маленькой ручкой Хана‑Рохл. — Сами скажите, разве похож на еврея? Где вы видели, чтобы еврею так везло? Еврей такого богатства не наживет. А они? Бывают еврейские девушки такими здоровыми? А чтобы еврейка корову целовала? Если они евреи, пусть у меня тут волосы вырастут! — И показала маленькую ладошку — самый убедительный довод, что Глискеры не евреи, а крестьяне, принявшие еврейскую веру.
Солнце стояло еще высоко, когда Йидл с Борехлом вошли в синагогу.
— Здравствуйте, реб Йидл, — подошел к нему раввин.
На стенах солнечные зайчики. Пыльный луч проникает через оконное стекло, тянется к омеду и упирается в сверкающий серебряный подсвечник. Йидла охватывает такая радость, что недавно пережитое огорчение тает, как облачко в жарком солнечном свете.
— Здравствуйте! Хорошей субботы вам! Хорошей субботы! Хорошей субботы! — Йидл урчит от удовольствия, что раввин, дай ему Б‑г здоровья, оказал ему честь и что золотое солнце, словно корона, сияет на подсвечнике, который здесь поставил не кто иной, как он, Йидл. Серебряный, причем очень тяжелый, большой подсвечник стоит на омеде, и золото тянется к серебру. Что еще нужно для радости?
Так Йидл и жил в богатстве и почете, и везло ему во всем, даже изучение Пятикнижия шло как по маслу… С каждым занятием Симхеле все больше был им доволен.
Вот и миновали Девятое ава, а потом и шабес‑нахму. В доме Йидла совсем пусто, только стоят вдоль стен длинные деревянные скамьи. Посреди свежевыбеленного потолка висит большая лампа‑молния. Вокруг — лампы поменьше, как фонарики. На стенах сплетаются в причудливые узоры разноцветные бумажные ленты: зеленые, красные, желтые, оранжевые, аж глаза слепит! Пол посыпан чистым белым песком.
Йидл облачился в атласный кафтан, ради дочкиной свадьбы решился. А шерстяной кафтан выбросил — навсегда.
Атлас блестит на мощной фигуре Йидла, а лицо его краснеет от смущения. Чтобы породниться с таким замечательным молодым человеком, с такой прекрасной семьей, пересилил себя, а кафтан ему и правда к лицу. Сидит на широких плечах как влитой и радуется. Да‑да, кафтан радуется, иначе не скажешь.
Рохл помогает служанке раскладывать сладости на подносах и называет вещи как есть, а не «это». Фейга и Двойра в желтых, складчатых батистовых платьях, ленты в волосах — белые.
В кресле, поставив ноги на скамеечку, вся в белом, сидит невеста.
Собираются гости: умытые, причесанные, затянутые в корсеты, раскрасневшиеся девушки; разнаряженные в пух и прах женщины. Музыканты настроили инструменты: Гимпл со скрипкой, Герш‑Лейб с контрабасом, Довидл со смычком.
Вот‑вот появится жених в сопровождении достойнейших молодых людей: городских и приехавших из ешивы , где он учится. Будет с ними и Симхеле. Он уже взрослый, ему уже исполнилось тринадцать.
Йидл от счастья места себе не находит. Шагает по комнатам. Останавливается у накрытых столов, выкручивает ламповые фитили, чтобы не коптили, чтобы было светлей. Снова и снова протирает тряпкой место, где будет сидеть жених. Подходит к невесте еще раз на нее взглянуть.
Но что с ней? Она крутится как юла, вздыхает в белый тюль, а никто не замечает. Женщины целуют ее, обнимают, осыпают благословениями, за которыми не слышно ее тихих, жалобных всхлипов. Девушки желают ей счастья, с любопытством рассматривают белое свадебное платье, вуаль, туфельки и не видят, что лицо невесты страдальчески морщится, из мертвенно‑бледного становясь пепельно‑серым. Но вот грянула музыка, зазвучали возгласы:
— Поздравляем! Жених идет! Играйте, музыканты! Жених!
Женщины хлопают в ладоши:
— Идет! Идет! Вон он!
— Ну, в добрый час!
Йидл бросает стонущую Ройзу и бежит встречать жениха, переступившего порог сеней, — худенького, бледного, изможденного, ростом чуть выше Симхеле и с таким же острым носиком. С ног до головы одетый в атлас, он стоял, окруженный парнями, тоже в атласных кафтанах. Гремела музыка.
Ройза согнулась в три погибели. Через открытую дверь она видела, как провели жениха. Какой маленький! Точно кукла. Кукла, завернутая в атлас.
Ее охватили одновременно и жалость, и злость. И к ним примешалось что‑то еще, кажется, смех. Но дикая боль внизу живота заглушила остальные чувства. Ройза зарыдала во весь голос. Женщины бросились к ней, завопили. Невеста от боли дрыгала ногами и плакала как дитя. Хана‑Рохл всхлипывала. Рохл кричала, чтобы бежали за «этим», позабыв, что доктора в местечке отродясь не было. До смерти перепуганного жениха увели в приготовленную для него комнату. Парни таращились на него, не понимая, что происходит.
Кто‑то приказал музыкантам играть октавой выше.
Мать жениха щипала себя за впалые щеки и вдруг сорвала с головы атласный чепчик, да так, простоволосая, и замерла в толпе испуганно галдящих, растерянных, беспомощных гостей.
Единственный, кто не растерялся, это Йидл. Он посмотрел на дочь, и его охватило ужасное подозрение. Настолько ужасное, что лучше бы его проклятый дом провалился сквозь землю вместе с Йидлом и ненавистными гостями.
Раввин посоветовал отвести невесту в постель, приложить компресс, поставить свадебный балдахин около кровати, и Г‑сподь поможет, девушке полегчает.
Тут отец жениха раскричался, уже совсем собой не владея.
Йидл не ответил ни раввину, ни учителю. В атласном кафтане бросился в конюшню, вывел двух вороных, гладких, отдохнувших лошадей, запряг их, завернул дочь в белое пуховое одеяло, которое сдернул с ее кровати, на руках, как маленькую, вынес во двор и положил в телегу. Не успела Рохл и рта раскрыть, не то что выбежать и запрыгнуть следом, а Йидл уже сидел на кóзлах. Взмахнул кнутом и выкатил на дорогу к лесу.
В доме повисла мертвая тишина. Все пристально смотрели на телегу и лежащий в ней странный груз.
Йидл крепко держал вожжи в руках, в его широкой атласной спине отражалось вечернее солнце. Он нахлестывал лошадей как одержимый, и вскоре телега исчезла в облаке пыли.
Впереди чернел лес, тихий и таинственный, как всегда.
Все местечко прекрасно знало, что в лесу обитает нечисть: летом бесы скачут верхом на метлах по верхушкам деревьев, а зимой появляются в образе злющих голодных волков.
Много странных историй рассказывали про этот лес, но куда более странным оказалось поведение Йидла, когда через полчаса он вернулся домой.
Шум опять сменился напряженной тишиной. Гости окаменели, будто язык проглотив, не смея сказать ни слова, когда телега снова показалась на пыльной дороге.
Ройза сидела рядом с отцом. Краска вернулась к ней на лицо. Она вылезла из телеги сама, без посторонней помощи.
— Свадьбы не будет! — без церемоний бросил Йидл отцу жениха.
После этих слов началась такая суматоха, что потом никто и вспомнить не смог, как все произошло. Но что лес взял верх над Йидлом, что бесы заставили его совершить тяжкий грех, да еще прямо в день дочкиной свадьбы, никто даже не усомнился.
Чего стоят человеческие притязания, когда вмешивается нечистая сила?
Только Йидл знал, что случилось в лесу и какое дерево он присмотрел, чтобы совершить ужасный поступок, до которого его чуть не довело пустое подозрение.
Весь вечер он то плакал, то смеялся, то плакал и смеялся одновременно. Рохл думала, муж сошел с ума.
В конце концов, выпроводив последнего гостя, он запер дверь, сбросил атласный кафтан и снова стал самим собой.
Семья села ужинать. Ели из простых глиняных мисок, как раньше в деревне.
У Йидла на чердаке свалены в кучу старые, ненужные вещи. Среди них вечерами в лучах заходящего солнца до сих пор поблескивает под золотистым слоем пыли забытая реликвия, все, что осталось от якобы великой мечты, — атласный кафтан.
т он стал знаменит, его приглашали раввином в большие города, ведь он теперь не толковый паренек из Малице, а прославленный знаток Торы из Пильска!
Но реб Меерл и слушать не хотел. Думал, хватит с него одного «греха»…
— У вас кладбище есть? — спрашивал у хозяев, которые не хотели принять отказ и лично приезжали в Пильск попытать счастья.
— Что за вопрос? Разумеется, — улыбались гости.
— И в Пильске есть! — улыбался в ответ реб Меерл, и хозяева уезжали ни с чем.
— Надо же, как сильно реб Меерл Пильск любит, — удивлялись, не зная причины, и завидовали счастливому городу.
Дети семьи Зингер
Взросление в сефардской диаспоре
