Двар Тора. Вайера: Авраам, Лот и бокал вина
Чем отличается гостеприимство Авраама от гостеприимства Лота и что это различие говорит об их характерах? Почему искреннее стремление делать добро не всегда удерживает человека от нравственных ошибок? И как научиться ставить потребности другого человека выше собственных привычек, желаний и представлений о добре? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Вайера.
Глава «Ваера» — одна из самых драматичных в Торе. Здесь соседствуют семейная радость и гибель городов, встреча с незнакомцами и тяжелейшие испытания. Однако сегодня нас будет интересовать не масштаб событий, а одна, на первый взгляд, домашняя подробность: как человек принимает гостей.
Перед нами два хозяина. Оба замечают путников, приглашают их под кров и предлагают угощение. Один живёт среди шатров, другой — в богатом городе. Тора помещает эти сцены рядом, словно предлагая сопоставить не только поступки, но и характеры людей, которые их совершают.
В Берешит 18:4–8 Авраам встречает троих путников в дневной зной. Он предлагает воду, отдых в тени и немного хлеба, а затем готовит щедрое угощение. Существенен не столько перечень блюд, сколько порядок действий: сначала — немедленная забота об уставших людях, затем — праздничная трапеза .
Рассказ об Аврааме построен на глаголах движения: он бежит, торопится, приносит, стоит рядом, готовый услужить . Путникам нужна вода после дороги и тень в дневной зной — и всё это они получают немедленно. Внимание хозяина направлено прежде всего на их состояние, а не на впечатление, которое произведёт его стол.
Пышность угощения появляется позже. Пока готовится телёнок, гостям уже предлагают воду и отдых. Авраам не заставляет утомлённых людей ждать торжественного обеда: сначала он удовлетворяет простейшие потребности, затем заботится о праздничной стороне приёма.
Это гостеприимство, в котором всё подчинено одному вопросу: что нужно гостю именно сейчас? Не «как у нас принято», а «как вам будет лучше».
В девятнадцатой главе мы встречаем второго хозяина — Лота. Двое путников приходят в Сдом вечером. Лот приглашает их к себе, хотя они поначалу собираются ночевать на площади. Он настаивает. В городе, где чужакам не рады, это не просто любезность, а поступок, связанный с опасностью. Гости входят в дом, и Тора сообщает: Лот устроил для них «миште», испёк мацу, и они ели .
Признаюсь, лишь недавно я обратил внимание на одну подробность, хотя много лет ежегодно читаю эту главу. Подсказал её комментарий рабби Овадьи Сфорно — итальянского раввина и врача эпохи Возрождения. Сфорно останавливается на неожиданном слове в описании трапезы Лота.
Почему сказано именно «миште» — пир, связанный с питьём? Почему подобного определения нет в сцене угощения Авраама? Сфорно предлагает прочитать эту деталь не отдельно, а в свете всей дальнейшей судьбы Лота.
Сфорно поясняет: «миште» означает трапезу с вином . По его толкованию, вино было Лоту особенно любо; об этом свидетельствует финал его истории. При этом комментатор заранее отвечает на очевидное возражение: Авраам тоже устраивал «миште», но по особому поводу — когда отлучили от груди Ицхака.
В Берешит 21:8 говорится о большом пире в день отлучения Ицхака от груди. Там был особый повод, семейная радость, и приглашённые люди, для которых такое празднование было естественным. Именно обстоятельства, по мысли комментатора, позволяют понять значение слова.
Следовательно, Сфорно вовсе не осуждает вино как таковое. Его интересует место, которое оно занимает в жизни человека. У Авраама пир связан с исключительным событием и обычаем приглашённых; у Лота, в прочтении Сфорно, вино оказывается частью привычного представления о хорошем столе по особому поводу.
Сфорно связывает раннюю подробность с концом истории Лота. Комментатор предлагает читать начало повествования в свете развязки.
Здесь необходимо напомнить, о чем речь . После уничтожения Сдома от его семьи остались только он и две дочери. Жена Лота, нарушив запрет оглядываться назад, превратилась в соляной столб. Мужчины, с которыми его дочери собирались вступить в брак, остались в Сдоме и погибли. Лот с дочерьми сначала укрылся в городе Цоар, но затем, испугавшись оставаться там, переселился в горную пещеру. И вот здесь происходит страшная история. Дочери, оказавшись в полной изоляции, решают, что на земле больше не осталось мужчин, с которыми они могли бы продолжить человеческий род. Вспомним, что они жили в мире, где история Потопа была частью памяти человечества: Ноах со своей семьёй спасся от гибели всего мира, и от них вновь произошло человечество. Теперь дочери Лота, по-видимому, воспринимают собственное спасение как повторение этой катастрофы. Только у Ноаха были жена, сыновья и невестки, а здесь остались один отец и две дочери. Старшая предлагает младшей напоить отца вином и вступить с ним в связь, чтобы сохранить потомство. В первую ночь это делает старшая, во вторую — младшая. Тора дважды подчёркивает, что Лот не знал, когда дочь ложилась рядом с ним и когда вставала. От этих связей рождаются Моав и Бен-Ами, родоначальники моавитян и аммонитян. Разумеется, Тора не сообщает, что дочери действительно были последними женщинами на земле или что человечество оказалось на грани исчезновения. Речь идёт об их представлении о случившемся, о том, как они поняли собственное положение после гибели Сдома. И вот теперь становится понятным, почему Сфорно обращает такое пристальное внимание на вино в самом начале истории Лота: в финале оно оказывается средством, с помощью которого человек полностью утрачивает способность осознавать происходящее и распоряжаться собственными поступками.
Сфорно видит в финале объяснение первоначального слова «миште». Это не медицинский диагноз и не разрешение судить о человеке по одному бокалу, а попытка понять цельный литературный образ.
Теперь читатель возвращается к началу рассказа с новым знанием. То, что сперва казалось случайной деталью, приобретает смысл после развязки. Перед нами почти литературный приём: бокал, поставленный на стол в первой сцене, воспринимается иначе после прочтения последней
Вторая половина комментария Сфорно особенно важна . Он не отрицает, что Авраам тоже устраивал пир с вином, но различает обычную трапезу и особое торжество. Отсюда возникает вопрос гораздо шире отношения к алкоголю: ради кого накрывается стол? Хозяин предлагает то, что прежде всего нравится ему, или то, что соответствует нуждам приглашённых?
Эту разницу напоминает история об иранских еврейских детях, оказавшихся после революции 1979 года в Краун-Хайтсе. Некоторые из них жили в семьях хасидов Хабада. Согласно передаваемому рассказу, перед Песахом Любавичский Ребе обратил внимание хозяев на необходимость обеспечить детям привычную праздничную пищу.
Речь шла о рисе. Ашкеназские евреи по своему обычаю не едят в Песах китнийот, к которым относится рис. Во многих восточных общинах, в том числе среди иранских евреев, рис употребляют. Для ребёнка, оказавшегося вдали от семьи, знакомая еда означает нечто большее, чем просто любимое блюдо: это частичка дома.
В этом рассказе хозяевам предлагается готовить детям привычные блюда в отдельной посуде. Смысл не в отказе от собственной традиции, а в способности учесть традицию гостя. Религиозная строгость не должна становиться причиной, по которой и без того одинокий ребёнок чувствует себя ещё более чужим.
Можно устроить безупречный стол и не заметить, что гость тоскует по дому. А можно подумать, что для него означает тарелка знакомой еды. Именно здесь гостеприимство перестаёт быть демонстрацией хозяйской щедрости и становится заботой о другом.
Было бы слишком просто объявить, будто Сфорно запрещает вино. Еврейская традиция говорит о нём гораздо сложнее: над вином произносят кидуш, четыре бокала выпивают во время пасхального седера, бокал сопровождает свадебные благословения.
Псалом 104 говорит о вине, веселящем сердце человека . Книга Мишлей предостерегает, что вино бывает насмешником, а хмельной напиток — шумливым. Это не обязательно противоречие. Вино сопровождает кидуш, пасхальный седер и свадебные благословения, но та же традиция предупреждает об опасности утраты меры.
Значение имеют цель, обстоятельства и состояние человека. Сфорно интересуется не самим напитком, а тем, какое место привычное удовольствие занимает в жизни хозяина. Умеет ли человек отказаться от любимого сценария, когда другому нужно нечто иное?
Если ограничиться замечанием о пристрастии Лота, получится назидание против излишеств. Но вторая половина комментария раскрывает более тонкую мысль: удовольствие должно знать своё место, а хозяин — уметь различать собственные желания и нужды тех, кого он пригласил.
Радак обращает внимание на другую подробность: Лот испёк мацу . Гости пришли поздно, и хозяин не заставил их ждать, пока поднимется тесто. Он подал то, что можно приготовить быстро. В этом Радак видит добрый обычай: уставшему путнику важнее своевременная еда, чем долго ожидаемое изысканное угощение.
Таким образом, Лот не был равнодушным хозяином. Он замечал усталость гостей и стремился помочь им. Человек способен на настоящее добро, даже если в его характере есть слабости. Тора не требует от нас превращать живых людей в плоские нравственные иллюстрации.
Сфорно и Радак задают одному стиху разные вопросы. Первый исследует, что выбор вина может говорить о склонностях Лота; второй объясняет, почему тот подал гостям мацу — пищу, которую можно приготовить без промедления. Эти наблюдения не исключают друг друга.
Рамбан также признаёт заслугу Лота: тот настойчиво приглашал путников и искренне желал принять их . В Сдоме открыть дверь незнакомцам означало пойти против окружающих нравов. Лот сохранил нечто важное из дома Авраама, где вырос и научился гостеприимству.
Но следующая сцена заставляет увидеть и страшную сторону этого человека . Толпа окружает дом и требует выдать гостей. Лот предлагает вместо них собственных дочерей. Можно ли оправдать такой поступок стремлением защитить приглашённых? Рамбан отвечает недвусмысленно.
Рамбан переходит от похвалы Лоту к осуждению: готовность отдать дочерей он называет жестокосердием . Один и тот же комментатор признаёт подлинное добро и обличает подлинное зло в одном человеке. Прежняя заслуга не оправдывает жестокости, но и последующий грех не делает заслугу несуществующей.
Речь идёт не о двух разных Лотах, а о двух сторонах одного человека. Подлинное гостеприимство не оправдывает готовности пожертвовать безопасностью дочерей. Но и страшное предложение не делает несуществующим прежний добрый поступок. Именно такую нравственную сложность позволяет увидеть Рамбан.
Чтобы понять судьбу Лота, вернёмся к его расставанию с Авраамом . Из-за спора пастухов Авраам предложил племяннику первым выбрать землю. Лот увидел плодородную долину Иордана — прекрасно орошаемую, удобную для стад, обещающую достаток. Он выбрал её, а вместе с нею и соседство со Сдомом.
Тора сразу сообщает, что жители Сдома были злы и весьма грешны перед Богом. Лот прекрасно оценил хозяйственные преимущества местности, но недооценил нравственную среду. Благополучие само по себе ещё не отвечает на вопрос, в каком мире будут жить твои дети.
Это напоминает мне семейное предание о моих прадедушке Хаиме-Йосле и прабабушке Соре. Не берусь поручиться за каждую деталь: за сто с лишним лет рассказ, конечно, приобрёл литературные черты. Но он хорошо передаёт настроение местечка Радзилов Ломжинской губернии, где будущие супруги росли по соседству.
Однажды Сора заметила, что Хаим-Йосл необычайно тщательно оделся и явно собирается по важному делу. На её вопрос он ответил: едет в соседнее Едвабне, на шидух — знакомиться с предполагаемой невестой. Прабабушка вспоминала, что ей вдруг стало неприятно. Возможно, лишь в тот момент она поняла, насколько дорог ей сосед, знакомый с детства.
Хаим-Йосл приехал в дом семьи девушки. Событие относят примерно к 1903 году. Сватовство складывалось вполне благополучно: хорошая семья, достаток, приличные перспективы. Но на стене он заметил фотографию девушки, сделанную, как выяснилось, во время ее поездки в Америку.
Для местечка начала XX века Америка была почти легендарной страной возможностей, новой дизни. Узнав, что предполагаемая невеста там побывала, Хаим-Йосл, согласно семейному рассказу, смутился и спросил: «Что еврейской девушке делать в Америке?» После этого он отказался от сватовства. Сегодня реакция кажется странной, но она многое говорит о страхах традиционной среды перед утратой привычного уклада.
Вернувшись в Радзилов, он встретил Сору. Та спросила, как прошло сватовство. «Не получилось, — ответил он. — Давай лучше свататься с тобой». Так семейная легенда объясняет начало их брака. Америка, «голдене медине», сулила богатство и свободу, но многим религиозным семьям представлялась также местом, где легко потерять свою традицию.
Разумеется, Америка не Сдом, и экономический выбор не равен нравственному падению. Но сама дилемма знакома каждому поколению: где жить, если учитывать не только заработок, но и школу, круг общения, семейные обычаи, представление о допустимом? Лот увидел землю, способную прокормить стада, и не сумел столь же внимательно оценить людей вокруг.
Выбирая район, работу или школу, мы выбираем не только удобство. Мы выбираем среду, в которой постепенно привыкаем к определённому образу жизни. Привычка действует незаметно: она делает одни поступки естественными, а другие — всё более трудными.
В трактате Эрувин (65б) сказано, что человека узнают по его бокалу, кошельку и гневу — бе-косо, бе-кисо у-ве-каасо . Вино может ослабить контроль, деньги пробуждают заинтересованность, гнев снимает привычные ограничения. Именно тогда обнаруживается, способен ли человек учитывать интересы другого.
Желание сохранить собственность, ответить на обиду или испытать радость само по себе не порок. Испытание начинается тогда, когда собственное переживание становится единственным доводом: «мне выгодно», «меня обидели», «мне приятно». Эти слова понятны, но они не могут исчерпывать нравственный разговор.
Талмуд предлагает оценивать человека не только по исключительным подвигам. Важны повторяющиеся повседневные поступки. Один благородный жест не отменяет привычной несправедливости; одна слабость не превращает всё сделанное добро в фикцию. Характер формируется в том числе теми дорогами, которые прокладывают наши привычки.
В Пиркей Авот ученики Авраама описаны через три качества: добрый глаз, смиренный дух и скромные желания . Здесь нет перечня героических поступков. Добрый глаз позволяет радоваться чужому благу, смирение освобождает место для другого, а скромные желания удерживают от требования, чтобы весь мир постоянно служил нашим потребностям.
Начать можно с буквального подражания доброму поступку. В Иерусалиме я видел, как в жаркий день прохожим раздавали воду по дороге к Стене Плача. Это почти прямое повторение гостеприимства Авраама — и прекрасное дело. Но ученичество продолжается дальше: нужно научиться замечать усталость, стеснение и достоинство другого человека.
Что вообще нужно гостю? Обычно мы думаем о еде, чистой постели, красивой посуде. Но человек может получить роскошный ужин и чувствовать себя неуютно. Он устал, хочет отдохнуть, а хозяин настойчиво предлагает восемнадцатое блюдо. Отказаться неловко — и щедрость превращается в испытание.
Здесь мы подходим к главному вопросу о такте. Хороший приём определяется не тем, насколько хозяин доволен собственным радушием, а тем, насколько спокойно и свободно чувствует себя гость.
В хасидском осмыслении гостеприимства Авраама подчёркивается внимание не только к материальным потребностям, но и к чувствам гостя. Человека можно накормить так, что он будет ощущать себя обузой. А можно предложить гораздо меньше, но дать ему почувствовать себя желанным. Забота должна достигать человека, а не заканчиваться на усилиях хозяина.
Мудрецы Талмуда говорят, что гостеприимство выше принятия Божественного присутствия . Они читают обращение Авраама как просьбу к Всевышнему подождать, пока он позаботится о путниках. Встреча с человеком здесь не отвлекает от служения Богу: само служение требует увидеть того, кто стоит перед тобой.
И тут, на мой взгляд, сходятся все наши подходы. Радак учит видеть усталость гостя. Рамбан — признавать подлинное добро и одновременно не оправдывать им зло. Это то, что дает объемность. Сфорно — замечать, какое место занимают собственные склонности. Хасидское объяснение добавляет: нужно увидеть и внутреннюю неловкость человека. Все это относится к одной трапезе, но делает видимыми разные стороны заботы.
Здесь уместно вспомнить дневники Залмана Яффе из Манчестера, бывавшего за столом Любавичского Ребе. Он обращал внимание не столько на блюда, сколько на едва заметные детали поведения хозяина. В этих наблюдениях особенно хорошо видна деликатность, которая не нуждается в громких словах.
Описывая трапезы Шавуота 1969 года, Яффе отмечал: Ребе не начинал есть, пока еду не получали все присутствующие, включая юношей, помогавших подавать блюда. Затем он ел неторопливо и обычно заканчивал последним.
Причина была проста и тонка. Если бы Ребе закончил трапезу первым, остальные могли бы почувствовать себя обязанными остановиться, даже не доев. Человек, занимающий главное место за столом, учитывал, как его собственное поведение влияет на свободу гостей. Это и есть внимание к другому — не торжественная декларация, а почти незаметное действие.
После Сфорно, Радака и Рамбана бокал Лота уже нельзя считать простой уликой против «плохого человека». В его поведении соединяются искренняя забота, усвоенная в доме Авраама добродетель, личный вкус и не преодолённая слабость. Вопрос, обращённый теперь к нам: способен ли я отказаться от привычного сценария, когда другому человеку нужно совсем иное?
Завершить хочется хасидской историей, передаваемой об Алтер Ребе, рабби Шнеуре Залмане. Во время путешествия он остановился у состоятельного человека, известного гостеприимством. Дом того был открыт путникам: здесь кормили, поили и предоставляли ночлег.
Узнав, что его гость — ученик Межричского магида, хозяин решился поделиться сомнением, которое давно его мучило. Он помогал многим людям, но не был уверен в чистоте собственных намерений. Может быть, ему просто приятно, что все считают его необыкновенно щедрым и гостеприимным?
По преданию, Алтер Ребе выслушал его и спросил: «А бедняк-то насыщается по-настоящему?» Хозяин ответил утвердительно. «Тогда продолжай», — последовал ответ. История не утверждает, что мотивы безразличны. Она напоминает, что внутреннее несовершенство человека не должно становиться оправданием отказа от реального доброго дела.
Поэтому за всеми рассуждениями о мотивах и правилах гостеприимства важно сохранить главное: человек должен быть накормлен . Добрый поступок не становится бесполезным оттого, что его совершитель ещё не достиг совершенной чистоты намерений. Но это не освобождает нас от дальнейшей работы над собой.
