Распространение научных знаний в еврейской общине
«Еврейская мысль и научные открытия в Европе раннего Нового времени» Давида Д. Рудермана — это важнейшее исследование, посвященное развитию еврейской мысли в его неразрывной связи с историей этого периода и научной революцией XVI–XVIII веков. Автор рассказывает о роли еврейских ученых в развитии европейской науки и о той философской основе, которая обеспечивала интеграцию научных концепций и религиозного знания. «Лехаим» знакомит с фрагментами из книги.
Медицинский справочник Тобиаса Кона
Кроме Йосефа Дельмедиго, другим известным евреем‑выпускником медицинского факультета Падуанского университета был Тобиас Кон. Написанный им справочник Маасе Товия («Деяния Товии») стал самым авторитетным ивритоязычным изданием, содержавшим разнообразную научную информацию, прежде всего медицинскую. Впервые справочник увидел свет в 1707 году в Венеции, затем не раз переиздавался — в 1715, 1728, 1769 и 1850 годах там же, в 1721 году — в Йеснице (Анхальт), в 1867 и 1875 годах — в Лемберге (Львов), в 1908 году — в Кракове, в 1967 и 1978 годах — в Иерусалиме, в 1974 году — в Бруклине. Ни одна еврейская книга, посвященная научным и медицинским вопросам и не связанная непосредственно с проблемами религиозного законодательства, не имела такого широкого круга читателей и почитателей . Поэтому близкое знакомство с книгой, ее автором и ее культурным контекстом кажется мне совершенно необходимым.
Тобиас и его справочник не были обойдены вниманием исследователей и в прежние времена . На основании нескольких документов, опубликованных уже в ХХ веке, биография Тобиаса была несколько раз написана и переписана. Тобиас родился в 1852 году в Меце в доме раввина‑врача, бежавшего из родного польского Нароля в 1648 году во время погромов Хмельницкого. Прежде чем поступить в 1678 году в университет Франкфурта‑на‑Одере, Тобиас Кон несколько лет учился в ешиве в Кракове. Тобиас и его близкий друг Габриэль Феликс из Брод оказались в числе первых еврейских студентов, которым было дозволено поступить на медицинский факультет этого университета. Этим они были обязаны вмешательству курфюрста Бранденбурга Фридриха Вильгельма, который даже предоставил им правительственную стипендию. Однако заступничества самого курфюрста оказалось недостаточно, чтобы преодолеть упрямое сопротивление части преподавателей, не желавших санкционировать медицинскую практику еврейских врачей, позволив им получать университетские дипломы.
В результате Габриэль и Тобиас отправились на юг, в более гостеприимный Падуанский университет, который, будучи номинально католическим учебным заведением, охотно принимал cтудентов‑евреев и студентов‑протестантов. Присоединившись к многочисленным еврейским студентам, обучавшимся в то время в университете, два выходца с ашкеназского севера получили существенную помощь от Шломо Конельяно — талантливого выпускника Падуанского университета и влиятельного раввина. Он предложил им брать частные уроки дополнительно к формальному университетскому курсу, а также предоставил возможность изучать Талмуд, чтобы обогатить их духовную жизнь . В 1683 году оба студента благополучно получили дипломы докторов философии и медицины.
После окончания университета Тобиас сделал блестящую карьеру. Его пригласили в Османскую империю, где он стал личным врачом нескольких султанов, чей двор попеременно пребывал то в Эдирне (Адрианополе), то в Стамбуле (Константинополе). В Турции он написал свою медицинскую энциклопедию и договорился об ее издании в Венеции при посредничестве опять же Конельяно, который в пространном к ней послесловии не поскупился на похвалу в адрес своего бывшего ученика. С 1715 года и до своей кончины в 1729‑м Тобиас жил в Иерусалиме.
Эта краткая биографическая справка не передает всей многогранности личности этого интересного писателя и врача‑практика. К сожалению, невозможно полно и всесторонне описать его жизнь и профессиональную деятельность, протекавших в непохожих друг на друга культурных ландшафтах Польши, Германии, Италии, Османской империи и Иерусалима. Если не считать нескольких документов, найденных во Франкфурте и в Падуе, а также нескольких малозначительных сочинений Кона, то у нас останется единственный источник — Маасе Товия, содержащий ряд немногословных упоминаний о пережитых им трудностях и удачах. Как и в случае с его старшим современником Йосефом Дельмедиго, сравнение с которым неизбежно , биография странствующего Тобиаса Кона может быть реконструирована лишь в самых общих чертах на основании разрозненных источников, прежде всего его собственных сочинений.
Разные исследователи неоднократно излагали содержание его главного труда. Текст этот традиционно делили на две части: в первой речь шла о Божественных материях, небесах, земле и роде человеческом, во второй — о физиологии, патологии и медицине. Первые главы книги — о Боге, Божественном Провидении, космографии, современных спорах об астрономии Коперника и возможном существовании множества миров, о физиогномии, и даже кажущееся неуместным рассуждение о лжемессии Шабтае Цви — служат предисловием к последующим эссе, посвященным различным медицинским вопросам. Хотя Тобиас считался консерватором и традиционалистом, поскольку назвал Коперника «первенцем Сатаны» , он заслужил высокую оценку современников как автор трудов по медицине, прежде всего — за подробное описание кровообращения, открытого Гарвеем , а также за собственные наблюдения, касающиеся польского кожного заболевания Plica Polonica . Однако, несмотря на внушительную библиографию, посвященную отдельным темам Маасе Товия, ни всеобъемлющего анализа целей, заставивших Тобиаса взяться за перо и написать этот справочник, ни серьезной оценки его научных достижений, ни оценки того, насколько ему удалось выполнить поставленную задачу, до сих пор не существует.
Чтобы в полной мере оценить, насколько оригинально сочинение Тобиаса, стоит сравнить его с аналогичным трудом его старшего современника Яакова Цаѓалона, чей труд Оцар ѓа‑хаим (это название очень условно можно перевести как «Медицинский справочник») вышел в свет в Венеции в 1683 году (в тот год Тобиас получил диплом выпускника Падуанского университета). Хотя Тобиас об этой книге ни разу не упомянул, трудно поверить, что он не обратил на нее внимания. Ее автор был известным врачом и раввином, честолюбивым выпускником Римского университета. А еще он был очевидцем ужасной эпидемии чумы, поразившей Вечный город в 1656 году и не пощадившей, в числе прочих, обитателей еврейского гетто . Оцар ѓа‑хаим представляет собой массивный том, охватывающий все основные области медицинских знаний и содержащий советы, предназначенные как врачам, так и простым обывателям. Подобно Кону, Цаѓалон был хорошо образованным доктором, не имевшим ничего общего с невежественными магами‑врачевателями и шарлатанами, которых Тобиас едко критиковал за их претензии на обладание знанием, доступным только по‑настоящему образованным специалистам . В компендиум Цаѓалона не вошли пространные рассуждения о метафизике и физике, которыми открывается справочник Кона, однако их отсутствие, судя по всему, было обусловлено исключительно недостатком средств. Оцар ѓа‑хаим задумывался как первая часть гораздо более крупного проекта, точнее, энциклопедии, охватывающей все области знаний, включая Божественные материи. Однако остальные части так и не вышли в свет (кроме одного раздела, сохранившегося в рукописи): они были либо утеряны, либо остались незавершенными .
Хотя труд Цаѓалона несколько раз становился объектом современных исследований, это сочинение нуждается в дополнительном изучении. Прежде всего, необходимо установить, что побудило автора написать этот текст и опубликовать его . Здесь же я лишь сравню эту книгу с сочинением Тобиаса; однако даже столь поверхностный анализ, возможно, поможет нам по достоинству оценить достижения обоих медиков.
Свою книгу римский врач начал с теологического и юридического оправдания медицинской практики с точки зрения иудаизма. Констатировав с чувством глубокого удовлетворения, что «медицинская наука — это очень важная заповедь», Цаѓалон переходит к рассуждениям о пользе медицинского справочника. В городе, где нет ни одного врача, но есть «мудрый и просвещенный ученый муж» (видимо, знаток талмудического закона), он сможет, пользуясь этим справочником, изучить способы лечения различных болезней. Если доктор находится в отъезде, а нужна срочная медицинская консультация, или если между местными врачами вспыхнул спор — в обоих случаях, утверждал Цаѓалон, его книга окажется полезной. Даже если никто ни о чем не спорит, книга может пригодиться любому врачу в качестве своего рода Шульхан арух — «накрытого стола», по аналогии с одноименным ѓалахическим кодексом рабби Йосефа Каро, написанным веком ранее. Цаѓалон пишет: «…с помощью этой книги каждый сможет узнать общепринятое истинное мнение… она будет перед ним, как Шульхан арух, без споров и разногласий, присущих медицинским книгам, ибо я изложил в ней самые правильные, общепринятые и проверенные сведения». Наконец, автор убежден, книга принесет пользу неимущим еврейским больным, которые не способны оплатить услуги «нееврейского доктора»: читая этот справочник, такой больной с легкостью овладеет искусством самолечения .
Это предисловие, как и вся книга, оставляет ощущение невероятной уверенности автора в своих знаниях; его советы и рекомендации кажутся ему непреложной истиной. Он ни в чем не сомневается и не упоминает ни о неизлечимых болезнях, ни о разногласиях между врачами, ни об альтернативных методах лечения тех или иных недугов и патологий. Он сообщает якобы только «самые правильные, общепринятые и проверенные сведения». Доктору или больному достаточно прочитать эту книгу — и никаких дополнительных знаний или информации им больше не потребуется.
На протяжении всей книги Цаѓалон демонстрирует непоколебимую уверенность в действенности классических методов лечения. Без всяких оговорок он приводит мнение Галена, Гиппократа и Аристотеля практически по каждому затронутому им вопросу. Похоже, Цаѓалон пребывал в полном неведении относительно существования каких‑либо теорий о природе материи, кроме учения Аристотеля о четырех элементах . Исходя из этой теории, он рассуждает о четырех базовых качествах, четырех темпераментах и четырех жизненных соках (гуморах) . Представления Цаѓалона о патологии в целом соответствуют представлениям Галена. Залогом хорошего здоровья является равновесие четырех жизненных соков. В качестве эффективного средства против лишних и вредных гуморов Цаѓалон рекомендует кровопускание . Давая определение лихорадки, он перефразирует классическое определение Авиценны, который считал ее теплом, чуждым естеству (противоестественным теплом). Это тепло, чуждое внутреннему теплу человеческого тела, возникает в сердце и распространяется током крови и воздуха по артериям и венам . В книге нет даже намека на существование многочисленных трудов, посвященных научным спорам медиков XVII века на эту тему . В этом и других вопросах последнее слово осталось за античными авторами.
Время от времени Цаѓалон упоминает более новые идеи или ссылается на более современные источники. Несколько раз он цитирует врачей Авраѓама Закуто и Амата Лузитанского, возможно, в силу их еврейского происхождения . Он также упоминает Жозефа Дюшена (Кверцетана), “Antidotario romano” («Римский антидотарий») Пьетро Кастелли и Джироламо Калестини . Однако эти редкие упоминания современных источников приводятся не для того, чтобы усомниться в правильности стандартных методов лечения; напротив, они призваны лишь подтвердить точку зрения древних. Таким образом, справочник Цаѓалона — наглядное свидетельство того, до какой степени уважаемые выпускники университетов и известные практикующие врачи оставались в XVII веке заложниками классических методов лечения. Цаѓалон действительно мог совершенно искренне полагать, что его справочник является истиной в последней инстанции. Он даже не намекнул о бурных дискуссиях, которые пошатнули, а затем и совершенно опрокинули общепринятые медицинские представления, которым он сам по‑прежнему полностью доверял.
Строго говоря, действительно новым в этой истории со справочником следует считать само желание Цаѓалона его написать и распространить, сделав таким образом доступным широкому кругу читателей. Повторю, Оцар ѓа‑хаим стал первым оригинальным сочинением на иврите, дающим общее представление о медицине . Намерение автора написать книгу для обывателей, включая студентов‑талмудистов и неимущих, свидетельствует о неэлитарном отношении Цаѓалона к своей профессии и связанным с ней специальным знаниям. Решив изложить свои мысли о гигиене и врачевании языком религиозного текста, Цаѓалон адресовал их непосредственно евреям Италии, а также потенциальным еврейским читателям Восточной Европы, где иврит по‑прежнему оставался основным языком обучения. Напомню, что Цаѓалон начал свою книгу с талмудических рассуждений, оправдывающих активное участие врача в жизни общины. Кроме того, он написал «профессиональную» молитву врача, стремясь лишний раз подчеркнуть религиозную составляющую медицинской профессии . Демонстрируя верность медицинским и религиозным авторитетам прошлого, чьим открытиям, по его мнению, ничего не угрожало, Цаѓалон, живший в разные годы в Риме и Ферраре, мог не беспокоиться, что обыватель, которому он предназначал свою книгу, злоупотребит содержащимися в ней сведениями или неверно их поймет.
Насколько же иной мир предстает перед нами со страниц компендиума Тобиаса Кона, написанного всего через двадцать лет после Оцар ѓа‑хаим! Мир этот полон споров, неоднозначности и неопределенности. На первый взгляд, автор Маасе Товия ставил перед собой ту же задачу, что и Цаѓалон, — предоставить медицинские сведения врачам и обывателям в максимально сжатой и доступной форме; разрушить отделяющие их друг от друга барьеры с помощью печатного станка или даже использования схем и иллюстраций. Однако причины, побудившие Тобиаса взяться за перо, были совершенно иными, чем у Цаѓалона. Его книга свидетельствует о глубоко укоренившемся чувстве культурной неполноценности, появлению которого в первую очередь способствовал негативный опыт пребывания во Франкфурте, где Тобиасу пришлось столкнуться с антиеврейской враждебностью. Он был одержим желанием дать достойный ответ неевреям, «которые оскорбляют нас, возвышают голос без ограничений, говорят надменно, высокомерно и с насмешкой, сообщая нам, что нет у нас уст, чтобы ответить, и лба, чтобы поднять голову [и защитить] нашу веру, что наша мудрость и древние знания утрачены. Подобную клевету я слышал от многих окружавших меня в годы моей юности. Истина же состоит в том, что из‑за многочисленных грехов наших нет у нас ученых мужей и не осталось никого, кто мог бы дать достойный ответ [тем, кто нас оскорбляет]» .
Тобиас упоминает о данной им клятве — не знать покоя, пока он не закончит писать «книгу, содержащую сведения из различных наук и областей знаний». Он хотел ответить и доказать тем, кто оскорблял евреев, «что не только они пользуются плодами этих знаний и что, хотя сейчас мы пребываем в темноте горького изгнания, Бог все еще светит нам и среди нас все еще есть мудрые и праведные мужи‑математики (то есть ученые)» . Правда, при этом уверенности в себе и невозмутимости, столь характерных для Цаѓалона, Кону явно недоставало. Он осознавал, что в его время евреи больше, чем когда‑либо ранее, ощущают свою неполноценность и неуверенность в себе, поскольку неевреи с их науками во всем превзошли угнетенное меньшинство. Тобиас решил доказать «городу и миру», что евреи не столь невежественны, каковыми их считают.
Обращение Тобиаса к нееврейским мучителям можно было бы принять за чистую монету, если бы не одно «но» — его книга была доступна только евреям, умеющим читать на иврите. Таким образом, на самом деле он хотел убедить единоверцев поверить в себя. Он считал, что его компендиум, содержащий самые последние и проверенные медицинские сведения, свидетельствует о том, что по крайней мере отдельные образованные евреи, вроде самого автора, могут преодолеть ограничения неудачного происхождения и написать сочинение, равное или даже превосходящее любое из написанных на европейских языках. Если учесть, что Тобиас знал несколько европейских языков, включая латынь, то резонно предположить, что он мог бы, подобно некоторым его еврейским современникам, написать книгу на одном из этих языков, что более соответствовало бы европейскому научному дискурсу . Однако Тобиас предпочел иврит. Этим он констатировал связь со своим культурным прошлым, этим хотел поддержать в своих единоверцах веру в то, что они по‑прежнему остаются полноценными участниками будоражащих воображение научных открытий, совершаемых на европейском континенте.
Правда, Тобиас писал на высоколобом витиеватом иврите, а не на идише. В отличие от популярного медицинского справочника Иссахара Теллера Беэр маим хаим («Кладезь живой воды»), опубликованного в 1650 году , или очень лаконичного ивритоязычного компендиума Сефер димьйон ѓа‑рефуот («Компендиум лекарств»), написанного Авраѓамом Валлихом, однокашником Тобиаса по Падуе, и вышедшего в свет в 1700 году , Маасе Товия оставался для рядового читателя достаточно трудным текстом. Несмотря на дидактические особенности книги — понятное предисловие, заголовки и подзаголовки, красивые схемы и иллюстрации, — она вряд ли годилась для самостоятельного чтения неимущим больным или студентом‑талмудистом. Компендиум Тобиаса, с утомительными и пространными ссылками на мнения древних и современных ученых, с упоминаниями противоречивых теорий познания и описаниями взаимоисключающих медицинских процедур, напоминал скорее талмудический трактат с его бесконечными обсуждениями вечных истин, нежели простой перечень предписываемых средств.
В отличие от Цаѓалона, Тобиас не испытывал большой симпатии к «народным массам» и мало верил в их способность разобраться в науке, для изучения которой порой не хватает и целой жизни. Первые строки предисловия к собственно медицинскому разделу книги в полной мере отражают подлинные взгляды их автора:
Медицинская наука кажется обычной и простой глупцам, однако очень сложной — настоящим врачам… Простые люди ошибаются, полагая, что необразованный лекарь, опирающийся только на практический опыт, является хорошим врачом, несмотря на то что он не способен к анализу и размышлению и не видит света Торы и науки… Если бы не было никакой нужды [в подобной академической подготовке], то зачем еврейский врач стал бы тратить время и деньги, изнуряя свое тело и подвергая себя опасности, получая образование в нееврейских университетах, где притесняют студентов‑евреев? По мнению этих глупцов, они могли бы остаться дома или поступить в подмастерья к какому‑нибудь назначенному властями доктору… как это принято в этих землях [в Турции]. Однако разве умный не уразумеет, что никого не называют ученым, пока он не наберется знаний, или доктором, пока он не сделает докторат, или раввином, если он не получил раввинской ординации? Более того, ни одному еврею, живущему в Италии, Польше, Германии или Франции, не придет в голову приступить к изучению медицинской науки, не напитав себя прежде Письменной и Устной Торой и другими науками, как произошло в случае с многочисленными учениками моего учителя Шломо Конельяно… И я могу лично свидетельствовать, что двое из них стали раввинами и личными врачами королей и знатных вельмож. Среди всех этих учеников я — наименее достойный .
Тобиас обрушился с резкой критикой на горе‑лекарей, никогда не изучавших академической медицины, предлагающих разнообразные лечебные средства и тем самым безответственно подвергающих опасности жизнь и здоровье своих пациентов. Согласно Тобиасу, для того чтобы стать настоящим врачом, необходимо несколько лет самоотверженного и всестороннего изучения еврейских религиозных и светских наук. Поэтому Тобиас был бы последним, кто, подобно Цаѓалону, стал бы утверждать, что результаты столь долгой учебы можно свести к одному‑единственному медицинскому справочнику. Напротив, читатель, одолевший книгу Тобиаса, должен был понять, сколько требований предъявляет серьезное изучение медицины, насколько сложны и неоднозначны ее конкретные достижения и какой это нелегкий труд — стать действительно хорошим врачом. Таким образом, Маасе Товия, в отличие от Оцар ѓа‑хаим, написана с сугубо элитистских позиций. Цель этой книги — способствовать развитию еврейского медицинского образования, подобного тому, которое получил сам автор; поставить на место тех, кто хочет лечить людей, не имея для этого необходимой профессиональной подготовки; и наконец, доказать, что достаточно подготовленный еврейский студент может стать первым в своей профессии.
Чем, собственно, обусловлена разница в подходах между Цаѓалоном и Коном? Следует ли приписать ее исключительно несхожести их личного опыта? Или на их мировоззрение и на содержание написанных ими книг повлияли какие‑то вполне определенные социально‑культурные факторы? На мой взгляд, справочник Тобиаса содержит несколько дополнительных подсказок, позволяющих лучше понять разницу в их подходе.
Глубоко укоренившееся в сознании Кона чувство неполноценности и неуверенности в себе было связано с более серьезными переживаниями, нежели негативный опыт учебы во Франкфурте. В предисловии он описывает ряд теологических проблем, вставших перед иудаизмом в его время. В частности, он в полной мере осознавал потенциальную угрозу пантеизма и материализма, которую несла с собой новая наука:
Есть слабые разумом люди, лишенные разумения и понимания, и не только среди нееврейских народов, которые никогда не видели света Торы, но и среди нашего народа, нации, бредущей во тьме Изгнания, хотя свет Торы продолжает ей светить. Некоторые из них в своем сердце совершенно отрицают существование Бога, полагая, что у мира не было творца, создателя или владыки, но что все предопределено природой и ее порядком. Другие испытывают недоверие к этой точке зрения и пребывают в неуверенности и шатании, поскольку не имеют достоверных знаний и не могут поверить в то, чего не знают. Третьи хотя и верят, что мир сотворен Богом, сами не понимают того, во что верят. Это связано с тем, что им недостает знания и разумения, чтобы осознать и запечатлеть [в своем мозгу] существование Бога — так же, как и Его единство, единственность и вечность. Они верят в это не на твердых основаниях, но лишь в силу традиции, полученной от своих предков .
О том, что беспокойство Тобиаса являлось не просто стандартной декларацией о разрушительном воздействии философии, а было обусловлено конкретными проблемами его времени, можно заключить, обратившись к двум тематически связанным рассуждениям, включенным в предисловие к его книге. Первое касается гелиоцентрической модели Коперника. Тобиас приводит доводы «за» и «против» этой модели и оценивает ее значение с позиций иудаизма . Второе рассуждение посвящено гипотезе о существовании многочисленных обитаемых миров и ее трактовкам с точки зрения иудаизма, обусловленным уникальным статусом планеты Земля, статусом человечества, богооткровенной Торы и еврейского народа . В обоих случаях Тобиас приводит множество доводов в пользу той и другой точки зрения. При этом нет никаких сомнений, что он находился под впечатлением простоты и последовательности возражений Коперника против птолемеевой модели Вселенной. И хотя в итоге он назвал Коперника «первенцем Сатаны» и отказался признать его теорию как противоречащую буквальному смыслу Торы, традиционную гелиоцентрическую модель Тобиас защищал весьма равнодушно. Аналогичным образом его возражения против теории бесконечности Вселенной были неубедительны как с рациональной, так и с эмпирической точки зрения. В конце концов, он предложил придерживаться традиционных взглядов, чтобы не противоречить «религии нашей Торы» .
Хотя Тобиас изо всех сил пытался изображать из себя несгибаемого традиционалиста, факты свидетельствуют, что знакомство с современной наукой повлияло, в числе прочего, на его восприятие Бога и Божественного откровения. Как и следовало ожидать от книги, описывающей природу, довод о «замысле» прозвучал в ней в качестве одного из главных доказательств существования Бога. Тобиас пространно пишет о взаимосвязанной Вселенной, призванной служить различным потребностям человечества; о правящем мирозданием гармонизирующем порядке, который служил для него синонимом Творца . В другом месте он отказывается от предположения о вечности мира, поскольку «в наши дни практически никто из народов не верит в вечность Вселенной; напротив, все народы признают сотворение мира из ничего» . Более того, Тобиас считает доказательство истинности религиозных верований с помощью чудес заслуживающим меньшего доверия, нежели публичное признание существования Бога всем человечеством . Ни одна из его формулировок не отличается оригинальностью, однако каждая из них вызывает в памяти аргументы, которые широко использовали религиозные мыслители XVII столетия — например, формулу de consensu gentium (то, в чем все согласны, следует считать истинным). Среди современных Тобиасу еврейских мыслителей схожим образом веру в Бога обосновывал Давид Нието .
Разумеется, существует соблазн пренебречь значимостью подобных теологических утверждений, не слишком впечатляющих в том контексте, в который их поместил автор. Однако, прежде чем это сделать, следует прокомментировать еще одно высказывание Тобиаса, указывающее на его научную смелость и даже потенциальную неортодоксальность. Это высказывание прозвучало в ответ на умозаключение Маймонида, что Тора неизменна. Тобиас не был готов согласиться со столь категоричным выводом, если только он не соответствует богооткровенной традиции. В противном случае постулат Маймонида вызывал у него серьезные сомнения:
В словах Торы нет никаких доказательств правомерности этого постулата: «Не прибавляй к тому и не убавляй от того» (Дварим, 13:1; ср. Путеводитель растерянных, 3:41, 2:39). Этот стих лишь предостерегает нас от того, чтобы мы ничего не прибавляли к заповедям и ничего от них не убавляли, руководствуясь собственным разумом. Однако кто станет противиться Святому, ведь Он благословен? Неужели Он тоже не может ни прибавлять, ни убавлять? Что же касается рассуждений Маймонида о сбалансированности и совершенстве [Божественных законов] — все это относится к тому, что уравновешивается в нашем мозгу, то есть к тому, что наше сознание считает сбалансированным. Поэтому не исключено, что все может быть изменено в соответствии с уровнем восприятия тех, кому предназначены эти заповеди. Наглядным примером может служить еда: для грудного младенца сбалансированное питание — это молоко, а для юноши — хлеб, мясо и вино. Следовательно, Божественные заповеди также должны меняться в соответствии с требованиями времени. Когда‑то есть мясо животных запрещалось, но затем было разрешено Ноаху и его потомкам… Вывод очевиден: хотя Божественные предписания никогда не менялись и не изменялись, теоретически не исключено, что какая‑то их часть может быть изменена и что‑то из запрещенного станет разрешенным или наоборот .
Кон завершил свое предисловие, приведя ряд библейских и талмудических пассажей, вызывающих насмешки над евреями, и предложив читателю краткий список соответствующей литературы, написанной в защиту иудаизма и делающей акцент на «корректной» интерпретации этих текстов. В эту библиографию вошли произведения Саадии Гаона, Йеѓуды Ѓалеви, Давида Кимхи, Ицхака из Трок, Абраванеля, Маѓарала и даже Азарии деи Росси . Защита доброго имени народа Израиля одновременно с критикой Маймонида и призывом к умеренным изменениям религиозных предписаний кажется достаточно интересным сочетанием. Действительно ли Тобиас предлагал умеренную «реформу» еврейского религиозного законодательства? Почему он решил поднять этот вопрос в справочнике, посвященном научным вопросам? Думал ли он, что защита доброго имени народа Израиля и его священной литературы требует некоторых умеренных изменений в еврейском законе? Как бы мы ни ответили на эти вопросы, можно с уверенностью констатировать, что столь необычные для того времени мысли в значительной степени были продиктованы его стремлением предложить своим читателям как можно более привлекательный образ иудеев.
Однако самым важным фактором, разрушившим положительный образ евреев в нееврейском мире, стала, по мнению Тобиаса, фанатичная поддержка лжемессии его единомышленниками. Рассуждение о мессианской идее в иудаизме в целом и в саббатианском движении в частности может показаться неуместным даже в теологическом разделе компендиума Тобиаса. Поэтому тот факт, что он отвел этой теме столько места и реагировал на это явление крайне болезненно, не должен ускользнуть от внимания исследователя, пытающегося понять мотивы, побудившие Кона написать эту книгу .
Недавно Элишева Карлебах свое выступление на конгрессе посвятила теме нелицеприятных упоминаний о саббатианстве в сочинениях христианских полемистов конца XVII века. Затронула она и проблему последствий обращения в христианство некоторых евреев, чьи надежды на лучшее не оправдались из‑за вероотступничества Шабтая Цви . В свое время ряд современников Тобиаса в полной мере осознавали уязвимость евреев перед натиском христианских миссионеров и предупреждали об опасности, которую таит в себе дезинтеграция еврейской общинной жизни. И уязвимость, и дезинтеграция во многом были следствием крушения саббатианства. К этой группе противников саббатианства примкнул и Тобиас. И в прошлом, и настоящем, писал он, лжемессианские лидеры сеяли хаос. При этом Тобиас особо подчеркивал, что мессианский угар вовсю используют христианские полемисты; видя отчаяние, вызванное крахом саббатианского движения, они торжествуют, злорадствуют и заявляют: «Почему вы продолжаете мечтать о неизбежном приходе мессии и не мешкаете в своей глупости, когда вот уже несколько лжемессий сбивали вас с пути… И вы по‑прежнему остаетесь в изгнании, униженные и рассеянные между другими народами на протяжении столь долгого времени; и вы стали «притчею и посмешищем среди всех народов» (Дварим, 28:37). Нет у вас ни царя, ни правителя, ни правительства, и все это — из‑за страшного греха, который вы совершили, убив истинного Мессию… И это Иисус Христос, который пришел в этот мир, чтобы освободить вас, но вы убили его и не признали его» .
Это мессианское заблуждение, писал Тобиас, «дало повод нашим врагам смеяться над нами и бесчестить нас; вложило в руки неевреев меч, чтобы убить нас» . Напомнив историю лжемессианских движений, особенно эпизод с участием Шабтая Цви, Тобиас в очередной раз с горечью констатировал, что последствия мессианского угара запятнали образ иудеев в глазах неевреев.
Столь эмоциональная реакция Тобиаса на бедствие, вызванное появлением лжемессии, позволяет нам обнаружить тесную связь между научным медицинским дискурсом и осознанием им своей культурно‑религиозной неполноценности. Цаѓалон тоже был свидетелем первых шагов саббатианского движения, начавшегося, когда он еще был жив. Однако в его справочнике нет даже намека на это событие.
О негативных последствиях саббатианского движения писали многие еврейские мыслители и духовные лидеры, жившие в начале XVIII века, в частности Моше Хагиз, Давид Нието, Яаков Саспортас, Ицхак Кардозо . Они были крайне озабочены падением статуса раввината, его уязвимостью, наступлением христиан‑миссионеров. Все это не лучшим образом отражалось на жизни еврейской общины . Тобиас остро переживал этот кризис, равно как и порождаемое им чувство отчаяния и неуверенности. Чтобы восстановить доброе имя своего народа, он решил написать современный научно‑медицинский справочник. Подобно Нието, Морпурго, Кардозо и другим интеллектуалам, Тобиас верил, что знакомство с современной наукой послужит реабилитации и возрождению еврейской культуры в эпоху интеллектуальных потрясений, вызванных безумным мессианским энтузиазмом.
Маасе Товия — это свидетельство не только изменившейся культурной перспективы, но и радикального изменения представлений о том, что, собственно, есть медицинская наука. Как мы уже видели, в своем Оцар ѓа‑хаим Яаков Цаѓалон дал совершенно традиционное описание медицины, опирающееся исключительно на классические источники. Достаточно открыть компендиум Тобиаса, чтобы сразу увидеть, чем его справочник отличается от справочника Цаѓалона, хотя их базовая композиция более или менее схожа. С незначительными вариациями оба автора используют схему популярного учебника XVII века “Institutionum medicinae”, состоящего из следующих разделов: определение медицины, физиология, патология, симптоматика (семиотика), фармакология и, наконец, терапия . Однако если сравнить содержание параллельных глав, то между ними обнаружится весьма значительная разница.
Как и Цаѓалон, Тобиас ссылается на мнения Галена, Аристотеля, Гиппократа или Авиценны по самым разным вопросам, затрагиваемым в книге. Однако затем он резко переходит к современным источникам, которые часто противоречат классическим представлениям о терапии. В этом смысле сразу бросается в глаза восторженная поддержка Тобиасом новой химической философии, связанной с Парацельсом и его школой. Последователи Парацельса, или ятрохимики, настаивали на нераздельности химии и медицины; они скептически относились к античным медицинским авторитетам, особенно к Галену и Аристотелю; они выдвинули новую теорию болезней, отвергающую систему Галена, основанную на учении о четырех жизненных соках (гуморах), и рекомендовали лечение «подобным» вместо традиционного лечения «противоположным». Что важнее всего, они были заняты интенсивным поиском аналогов химических процессов в области биологии. Полагая процессы распада и дистилляции ключом к пониманию природы в целом, последователи Парацельса предложили радикально новый подход к пониманию физиологии и патологии, а также множество новых медицинских средств, полученных из растений и минералов в результате проведения различных химических опытов .
Тобиас часто упоминает о появлении «новой медицины, которая греет душу современным врачам» , что не оставляет никаких сомнений относительно его восторженного отношения к ятрохимии и особенно к ее использованию в медицине. Во многом именно желание поделиться с еврейскими читателями познаниями в химической медицине стало одной из главных причин, побудивших Тобиаса взяться за перо и написать свой справочник. Однако, чтобы в полной мере оценить степень влияния новой школы, а также масштаб избирательного использования ее предпосылок и достижений, нам необходимо подробнее остановиться на источниках, которыми пользовался Тобиас.
В справочнике Тобиаса имя Парацельса не упоминается ни разу , и это неслучайно. Основоположник новой химической философии не просто поносил евреев, но и категорически утверждал, что евреи не могут обладать большими способностями к медицине, чем христиане:
Древние евреи премного хвалились по поводу своих медицинских достижений, и хвалятся до сих пор, не стесняясь лжи, — они утверждают, что якобы являются первыми и древнейшими врачами. Они действительно были первыми среди других народов — первостепенными мошенниками!.. Бог проклял всех, кто покровительствует евреям и участвует в их делах, однако они приписывают себе все медицинские заслуги. Не станем обращать на это внимание, ибо если евреи и достигли чего‑нибудь в искусстве врачевания, то не потому, что унаследовали от своих предков, но потому, что украли у других, ограбив чужеземцев… Медицина была дана язычникам, и потому мы уважаем и славословим язычников как самых древних медиков .
Независимо от того, знал или не знал Тобиас об инвективах Парацельса против еврейских врачей, подобные мнения изрядно ему докучали, особенно на фоне упадка еврейской культуры. Кроме того, он мог ощущать дискомфорт из‑за христианских обертонов химической философии. Для Парацельса поиск естественно‑научной истины был тесно связан с поиском Бога. Для него поиск Божественных «знаков» в природе, постижение аналогий и параллелей были неразрывно связаны с раскрытием Божественных тайн сотворения мира. Кроме того, Парацельс пропагандировал идею, согласно которой профессия врача является Божественным призванием. Он утверждал, что в ходе своих химических исследований окружающего мира врач‑маг, парацельсианец, выполняет религиозный долг, наглядно демонстрируя человечеству безграничную любовь Творца к Своим творениям . Столь возвышенное служение, согласно Парацельсу, доступно лишь самым благочестивым христианам. Однако нельзя исключать, что предложенный им способ врачевания, предполагавший некий сплав медицины, магии и научных изысканий, мог потенциально заинтересовать и некоторых еврейских врачей того времени . Но Тобиаса, человека прагматичного и рационально мыслившего, эти идеи оставили равнодушным.
Нежелание Тобиаса цитировать Яна Баптисту ван Гельмонта, самого известного ятрохимика после Парацельса, скорее всего, было обусловлено теми же причинами. Сам ван Гельмонт сомневался в правильности предложенного Парацельсом способа врачевания. Его собственные химические медицинские нововведения, особенно учение о болезнях, атакующих тело больного, подобно паразитам, еврейскому врачу вроде Тобиаса могли показаться слишком экстравагантными. К тому же ван Гельмонт был адептом мистической духовности, мечтал о слиянии своего разума с Божественным светом и полагал, что истины, открытые им в ходе исследований природы, получены в результате непосредственного общения с Богом. Как и в случае с Парацельсом, подобные пророческие претензии ван Гельмонта оказались для Тобиаса столь же неприемлемыми, как и энтузиазм Шабтая Цви и его «пророков» .
К началу XVII столетия ятрохимики разделились на две группы. Представители первой, подобно Роберту Фладду, продолжали увязывать результаты своих наблюдений с поиском религиозной истины, стремясь создать универсальную химическую философию природы. Во вторую группу входили ученые вроде Франциска Сильвия де Боэ (Франсуа Дюбуа) и Томаса Уиллиса, не проявлявшие особого интереса к религиозной составляющей химической философии. Они полагали, что химические открытия в области медицины очень важны и сумели практически полностью секуляризировать учение Парацельса и ван Гельмонта . Кроме того, они пытались объяснять медицинские явления исключительно с позиций современной им химии, без всякой связи с метафизикой. Именно эта группа и привлекла к себе внимание Тобиаса Кона: среди многочисленных ссылок, встречающихся на страницах Маасе Товия, имена Сильвия и Уиллиса упоминаются чаще других.
Сильвий (1614−1672) и Уиллис (1621−1675) были наиболее влиятельными ятрохимиками второй половины XVII века. Сильвий занимался медициной в Лейдене и Амстердаме и был профессором медицины Лейденского университета. Он не скрывал своего несогласия с мистической философией ван Гельмонта, являясь одним из первых сторонников теории кровообращения Гарвея. Сильвий стремился объяснить медицину с позиций современной ему химии. К примеру, он считал пищеварение разновидностью процесса ферментации, причину той или иной болезни объяснял следствием излишка кислоты или, наоборот, щелочи и полагал лихорадку следствием изменения состава лимфы, желчи и сока поджелудочной железы. Сильвий не был ни философом, ни экспериментатором. Его взгляды сформировались на основании догадок и выводов, возникших благодаря недавним открытиям анатомов, физиологов и химиков .
Уиллис был одним из наиболее известных членов оксфордского кружка химиков‑физиологов, на которых очень повлияло открытие кровообращения Гарвеем; члены этого кружка пытались применить новые методы врачевания, возникшие под влиянием атомизма, и новую химическую философию для переосмысления уже открытого в физиологии. Первая книга Уиллиса “De fermentation” вышла в свет в 1659 году и сразу же оказала значительное влияние на эту область знаний.
Книга состояла из двух частей: теоретического объяснения процесса ферментации (то есть брожения) и практических рекомендаций по лечению лихорадки. Уиллис отказался от теории четырех элементов Аристотеля в пользу учения ятрохимиков о пяти элементах: трех активных (дух, сера и соль) и двух пассивных (вода и земля). Согласно Уиллису, все изменения в природе могут быть сведены к процессам брожения, которые он определял как внутреннее движение частиц, составляющих тело, то есть корпускулярную перегруппировку. Все болезни он считал следствием нарушения естественной ферментации: к примеру, причину лихорадки он объяснял образованием пузырьков серы и воздуха в циркуляции крови. Работа врача казалась ему сродни искусству винодела: подобно вину, кровь и другие жизненные соки (гуморы) следует поддерживать в состоянии хорошо сбалансированной ферментации .
Кроме Сильвия и Уиллиса, Тобиас Кон неоднократно упоминает нескольких других врачей‑химиков. Например, цитирует Михаэля Эттмюллера (1644−1683), профессора медицины и ботаники Лейпцигского университета, причем часто упоминает его труды вместе с трудами Уиллиса, хотя немецкий профессор высказывал сомнения относительно кислотно‑щелочной теории своего оксфордского коллеги. Тем не менее Эттмюллер, как и Уиллис, последовательно рекомендовал химические лекарства, а его сочинения были хорошо известны в Европе . Тобиас также цитирует Даниэля Зеннерта (1572−1637), профессора медицины в Виттенберге. Грандиозный труд Зеннерта “Institutionum medicinae”, впервые опубликованный в 1611 году, стал стандартным медицинским учебником XVII века. Зеннерт был последовательным сторонником «золотой середины», стремясь примирить учение Парацельса с учением Аристотеля и Галена. Приняв идею трех химических начал — серы, соли и ртути, он не отверг и идею о четырех элементах, попытавшись объединить эти концепции в единую систему . Среди других известных химиков и анатомов, упомянутых Тобиасом, можно назвать Иоганна Гартмана (1568−1631), первого профессора ятрохимии в Марбургском университете и во всей Европе ; Томаса Бартолини из Копенгагена, открывшего грудной проток (ductus thoracicus) и лимфатическую систему ; Гаспаре Азелли (1581−1625) из университета Павии, открывшего млечные сосуды лимфатической системы ; Ремберта Додунса (Додоэнс, Додоний) (1516−1585) из Лейденского университета, известного ботаника и физиолога ; Адриана ван ден Шпигеля (1575−1625), работавшего в Брюсселе и Падуе, известного своим вкладом в развитие анатомии и эмбриологии .
Установление всех медицинских источников Тобиаса, безусловно, выходит далеко за рамки данной главы . Здесь же достаточно будет отметить, что, во‑первых, Тобиас хорошо знал современную ему медицинскую литературу, во‑вторых, проявлял особый интерес к лечению методами химической медицины. Каким образом он приобрел столь глубокие знания и чем его привлекла именно химия? Чтобы ответить на эти вопросы, требуются дополнительные изыскания. Однако, прежде чем высказать собственные предположения, я хочу предложить читателю наглядный пример того, каким образом Тобиас использовал источники.
Я уже писал о традиционных представлениях Яакова Цаѓалона о температуре и лихорадке. Как мы помним, он перефразировал данное Авиценной определение лихорадки . При этом Цаѓалон опирался на стандартный университетский курс, составленный на основе четвертой книги «Канона врачебной науки» Авиценны. В ней арабский врач сначала давал определение лихорадки, затем перечислял три ее разновидности и после этого подробно излагал причины, симптомы и способы лечения каждой из этих разновидностей. Согласно Авиценне, лихорадка — это «посторонняя теплота», отличная от внутренней теплоты, естественной и жизненно необходимой для нормального функционирования человеческого организма. Гален считал, что все лихорадки, как продолжительные, так и кратковременные, имеют возвратный характер, а различные разновидности этой болезни связывал с разложением или распадом того или иного гумора. Одним словом, традиционная медицина считала жар, вызываемый лихорадкой, не следствием физиологических изменений, происходящих в организме, а отдельной сущностью и самостоятельной причиной болезни .
Ван Гельмонт подверг критике подобное объяснение лихорадок. В XVII веке этот вопрос стал основной темой медицинских сочинений многих авторов, преимущественно химиков. И Уиллис, и Сильвий начали свою научную карьеру публикацией результатов исследований о лихорадке. Как уже говорилось, оба отвергали традиционную гуморальную физиологию, считая лихорадку следствием физических и химических процессов. По мнению Сильвия, ненормальный состав лимфы, желчи и панкреатического сока приводит к выделению пузырьков газа и усиленному брожению, вызывающих повышение температуры. Такой подход носил еще переходный характер и очень зависел от классического анализа. Тем не менее даже этот подход символизировал отказ от гуморальной физиологии Галена, считавшего жар особой субстанцией, и переход к принципиально новому научному языку картезианских корпускул, химических элементов, гарвеевского кровообращения — то есть к пониманию лихорадки как следствия, а не причины различных физиологических процессов.
Каждый, кто прочтет рассуждение Тобиаса о лихорадке, сразу же почувствует, каких усилий ему стоило примирить противоположные взгляды древних и современных ученых. Сначала он объясняет появление лихорадки избытком гуморов и приводит традиционную классификацию этой болезни . Однако затем отмечает, что «мнение поздних докторов иное, чем у древних», поскольку они «считают причиной лихорадки ферменты (закваску) и расщепление спиртов в организме». После тщательного анализа Тобиас предпочел мнение «Сильвия и тех, кто за ним последовал, и особенно великого доктора, которого я знаю, Михаэля Эттмюллера , который следовал по его стопам… все они разными путями считают причиной лихорадки кипение крови, именуемое на латыни [de] fermentatione (дословно по‑русски — о брожении)… процесс, который в Гемаре обозначен яйн тосес (вино бродит)». Современные ученые, добавляет Тобиас, предполагают существование двух ферментов (заквасок), вызывающих две разновидности лихорадки, продолжительную и кратковременную .
Прежде чем перейти к описанию современных теорий о происхождении лихорадки, Тобиас позволил себе следующее признание:
Я не хочу, дорогой читатель, стеснять твои ноги стеной моих знаний, вынуждая тебя следовать путем или по стопам современных докторов, не отклоняясь от него ни вправо, ни влево. Истина следует своим собственным путем. Эти современные ученые благодаря упорству и изучению искусства хирургии совершили много новых открытий — помимо достижений в ятрохимии; они изучают приготовление, кипение и ферментацию (брожение) вина и других жидкостей, а также посредством окисления окисляющихся веществ. Благодаря этому они отыскали верный путь и открыли нам глаза, а в нашем поколении они нашли прямой и простой способ изготовления лекарств. Более того, их пациенты не испытывают отвращения и не отказываются принимать эти лекарства .
Столь убедительная поддержка современных ученых в их споре с античными коллегами вовсе не означала, что Тобиас во всех случаях безоговорочно разделял их точку зрения. К примеру, описав пять принципов Томаса Уиллиса в качестве современной альтернативы четырем началам Аристотеля, Тобиас высказывается более консервативно: «Поскольку моя единственная цель — выбрать из сказанного философами то, что соответствует нашей святой Торе и согласуется с мнением наших благословенных мудрецов, я просвещу и научу тебя с помощью однозначных доводов и истинных доказательств, что элементов на самом деле четыре, не больше и не меньше» . Даже «благороднейший из докторов», как он величает Уиллиса, может ошибаться в вопросах, имеющих отношение к священной традиции. И даже в комментировании такого спорного метода, как лечение лихорадки кровопусканием, Тобиас достаточно сдержан. Он указывает, что древние врачи «прописывали кровопускание от любой лихорадки», тогда как современные медики — Сильвий, Эттмюллер и их последователи — «воздерживаются от кровопусканий, за исключением случаев, когда в этом есть острая необходимость» . В этом, как и во многих других случаях, Тобиас ограничился неопределенными и робкими высказываниями. Новое учение постепенно вытесняло старое, однако последнее еще не сошло со сцены. Оно продолжало существовать бок о бок с новой наукой, что крайне затрудняло врачам окончательный выбор в пользу того или другого подхода.
Описав глубокие познания Тобиаса в современной медицинской литературе, особенно вышедшей из‑под пера ятрохимиков, перейдем к двум последним вопросам: каким образом Тобиас приобрел столь обширные знания и что заставило его предпочесть именно это направление исследования, которое он провел столь тщательно и добросовестно?
Самым простым ответом на первый вопрос будет предположить, что своим хорошим знакомством с множеством книг разных авторов Тобиас был обязан в первую очередь изобретению книгопечатания. Действительно, нет никаких сомнений, что широкое распространение медицинской и научной литературы в очень большой степени помогло ему приобрести столь обширные и современные познания. Более того, именно появившаяся благодаря книгопечатанию возможность быстро и эффективно распространять информацию стала одним из факторов, пробудивших Тобиаса опубликовать собственную книгу, а также повлиявших на ясное и связное содержание этой книги, включая решение включить в нее схемы и рисунки .
Кроме того, Тобиас много знал просто потому, что хорошо учился во Франкфурте и в Падуе . Хотя изучение принципов университетского преподавания того времени началось совсем недавно, появившиеся работы позволяют предположить, что глубокие медицинские познания Тобиаса не были чем‑то из ряда вон выходящим. В Падуе, к примеру, традиционный университетский статут предписывал профессорам сообщать студентам определенный и неизменный набор сведений, знакомя их со стандартным набором классических текстов с комментариями. Так, профессора медицинской теории читали трехгодичный курс, включавший изучение трудов Гиппократа, Галена и Авиценны . При этом, как показала недавно Нэнси Сираиси, «Канон» Авиценны вовсе не считался последним словом медицинской науки, он служил лишь основой, позволявшей знакомить студентов с новыми представлениями и процедурами . К примеру, Лоренцо Бассетто, скромный третий экстраординарный профессор теоретической медицины Падуанского университета, читавший в 1687 году студентам курс обязательного «Канона», сопровождал свои лекции постоянными ссылками на Гильберта, Бэкона, Бойля, Гассенди, Гарвея, ван Гельмонта, Майова (Мейоу) и других современных авторов . Даже гораздо менее радикальный, хотя и более известный Джованни Баттиста Морганьи, в начале XVIII века преподававший в университете теорию медицины, успешно включал в свои лекции по классическим текстам обсуждение новых подходов в физиологии и патологии. При этом он прямым текстом отвергал учение Аристотеля о четырех элементах и четырех основных качествах, знакомил студентов с более современными исследованиями крови, лимфатической системы, пищеварения, репродуктивной системы и эмбриологии, а также постоянно цитировал врачей‑ятрохимиков. В конспектах его лекций часто упоминаются имена Уиллиса, Сильвия, Эттмюллера, ван Димерброка, Зеннерта, Додунса и ван Гельмонта . И хотя должности профессора химии в Падуе не было вплоть до 1749 года, возможность познакомиться с последними научными публикациями в области химической медицины (и не только) существовала задолго до этой даты, включая, вне всяких сомнений, и годы учебы Тобиаса Кона .
Как справедливо заметила Сираиси, подобным методам обучения были присущи свои достоинства и свои недостатки. В процессе изучения той или иной специальности студент медицинского факультета сначала должен был познакомиться с классической литературой и историей разногласий по поводу тех или иных древних медицинских теорий. Лишь после этого он приступал к освоению конкретных знаний и практического опыта, а также знакомился с современными медицинскими подходами. Подобная учебная программа порождала «интеллектуальный климат, в котором синкретизм и стремление к примирению древних и современных взглядов» были куда более типичными, чем окончательное и бесповоротное отречение от старого мира .
Справочник Тобиаса Кона в полной мере соответствовал как уровню научных знаний, так и синкретическому и примиренческому духу университетского образования. Несомненно, он был более прилежным и целеустремленным студентом, чем большинство его товарищей , поскольку вынужден был преодолевать немало трудностей, чтобы достичь столь высокого профессионального уровня. Однако было бы неверно преувеличивать его интеллектуальные достижения. Как наглядно свидетельствует Маасе Товия, Тобиас в полной мере использовал ресурсы медицинского факультета, чтобы достичь максимального профессионального уровня, доступного его наиболее целеустремленным и одаренным товарищам по учебе. Вопреки его собственным утверждениям, ивритоязычный Маасе Товия оказался не хуже, но и не лучше аналогичных медицинских справочников, написанных неевреями.
Тем не менее справочник Тобиаса Кона не имел аналогов среди еврейских книг, опубликованных в эпоху раннего Нового времени. Как мы уже говорили, некоторые еврейские современники Тобиаса тоже пытались писать научные компендиумы. Йосеф Дельмедиго и Давид Ганс написали высоконаучные и утонченные введения в математику, физику и астрономию. Яаков Цаѓалон, Авраѓам Валлих и Иссахар Теллер издали медицинские справочники. Валлих, соученик Кона, также демонстрировал знакомство с трудами врачей‑химиков вроде Уиллиса и Эттмюллера ; это справедливо и в отношении Ицхака Кантарини, еще одного известного еврея — выпускника Падуанского университета . Наконец, были переизданы средневековые еврейские справочники и руководства по астрономии и медицине Авраѓама бар Хии, Меира Ибн‑Алдаби, Ицхака Исраэли, Моше Маймонида и других, а также еврейские переводы латинских текстов, например Авиценны и Пурбаха. Но незначительное влияние любой из этих книг дополнительно подчеркивает важность труда, осуществленного Тобиасом. Астрономический трактат Ганса был опубликован лишь через несколько десятилетий после его смерти, в 1743 году; трактат Дельмедиго увидел свет еще позже, в 1829 году, и в XIX веке был переиздан лишь единожды; оба этих сочинения были доступны лишь тем, кто хорошо разбирался в научных вопросах. Справочники Цаѓалона, Валлиха и Теллера также выдержали всего одно издание и имели весьма ограниченный круг читателей; скромные достижения последних двух не идут ни в какое сравнение с гораздо более масштабным проектом Тобиаса. Кантарини, возможно, был самым эрудированным медиком среди итальянских евреев XVII столетия, однако он ограничился тем, что написал consilia (сборник практических советов), а не справочник . Наконец, переизданные тексты оказались безнадежно устаревшими, содержали ретроградный корпус знаний и представлений и привлекали серьезных читателей прежде всего потому, что нередко считались обладающими самостоятельной ценностью произведениями, священной литературой.
Сочинение Тобиаса было одновременно доступным — четкая композиция, наглядные иллюстрации, множество самых современных сведений — и привлекательным в духовном плане, поскольку укрепляло еврейскую национальную гордость. Многочисленные переиздания стали наглядным подтверждением его длительной популярности.
Таким образом, написав медицинский справочник на иврите, Тобиас в полной мере использовал все преимущества медицинского образования для решения глубоко волновавших его педагогических и психологических проблем. В химической медицине XVII века он открыл корпус интеллектуально привлекательных и практически полезных знаний. Очистив его от мистического восторга, христианских обертонов и алхимических элементов, привнесенных Парацельсом, и стремясь приучить еврейских читателей отождествлять знание с рядами слов печатной страницы, а не с Божественными иероглифами таинственного окружающего мира, Тобиас стал полноправным представителем зарождающейся науки — химии, которую надлежало изучать, систематизировать и использовать в сугубо утилитарных целях, а не ради какого‑либо религиозного опыта . В этом смысле Тобиас в полной мере впитал секулярный и научный дух своего времени.
Книгу Давида Б. Рудермана «Еврейская мысль и научные открытия в Европе раннего Нового времени» в Израиле, России и других странах.
Наука и скептицизм
Между высокой и низкой культурой
