Зачем Тора пугает нас? Для чего человеку нужен страх? И в чем разница между свободой выбора и свободой от последствий выбора? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Ки-Таво.

Краткое содержание
Глава «Ки-Таво» (Дварим 26:1–29:8)

Её название означает «когда ты придёшь» и взято из первых слов главы: «И будет, когда ты придёшь в землю…»

Моше наставляет народ Израиля: когда вы войдёте в землю, которую Бог даёт вам в вечное наследие, поселитесь в ней и начнёте её возделывать, принесите первые созревшие плоды — бикурим — в Храм и произнесите слова благодарности за всё, что Бог для вас сделал.

В нашей главе также изложены законы десятин, предназначенных левитам и бедным, и подробные указания о провозглашении благословений и проклятий на горах Гризим и Эйваль, о чём впервые говорилось в начале главы «Реэ». Моше напоминает народу, что Бог избрал его Своим народом, а он, в свою очередь, избрал Бога.

Вторая часть «Ки таво» содержит тохаху — «увещевание». Сначала Моше перечисляет благословения, которыми Бог благословит народ, если тот будет следовать законам Торы, а затем следует длинное и страшное описание бедствий — болезней, голода, нищеты и изгнания, — которые постигнут его, если он оставит заповеди Бога.

Завершая главу, Моше говорит народу, что только теперь, через сорок лет после его рождения как народа, Бог дал ему «сердце, чтобы знать, глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать».

* * *

Именно на самой тяжёлой части этой главы — тохахе — я и хотел бы сегодня остановиться. Потому что она ставит перед нами вопрос, который современному человеку, возможно, даже труднее принять, чем человеку прошлого: зачем Тора нас пугает?

Этот вопрос становится ещё острее, если вспомнить одно из известных поучений в Пиркей Авот. Антигнос из Сохо говорит (Пиркей Авот 1:3):

אַל תִּהְיוּ כַעֲבָדִים הַמְשַׁמְּשִׁין אֶת הָרַב עַל מְנָת לְקַבֵּל פְּרָס, אֶלָּא הֱווּ כַעֲבָדִים הַמְשַׁמְּשִׁין אֶת הָרַב שֶׁלֹּא עַל מְנָת לְקַבֵּל פְּרָס, וִיהִי מוֹרָא שָׁמַיִם עֲלֵיכֶם.

«Не будьте как рабы, служащие господину ради получения награды, но будьте как рабы, служащие господину не ради получения награды; и да будет страх Небес на вас».

Получается почти прямое противоречие. Тора выставляет «ценник» — благословение и проклятие, а Антигнос говорит: не служите ради награды. Если награда не должна быть причиной исполнения заповеди, зачем о ней говорить? И если страх наказания не является высшей религиозной мотивацией, зачем посвящать наказанию такую огромную часть нашей главы?

Наверное, первый ответ состоит в том, что Тора говорит не только с тем человеком, которым мы должны стать. Она говорит с тем человеком, которым мы являемся сейчас.

Перед смертью раббана Йоханана бен Заккая его ученики попросили: «Рабби, благослови нас». Он сказал им (Брахот 28б):

יְהִי רָצוֹן שֶׁתְּהֵא מוֹרָא שָׁמַיִם עֲלֵיכֶם כְּמוֹרָא בָּשָׂר וָדָם

«Да будет воля [Бога], чтобы страх Небес был у вас таким же, как страх перед человеком».

Ученики удивились: עַד כָּאן? — «Всего лишь?» Они, вероятно, ожидали гораздо более высокого благословения. Но раббан Йоханан бен Заккай ответил:

וּלְוַאי! תֵּדְעוּ, כְּשֶׁאָדָם עוֹבֵר עֲבֵירָה אוֹמֵר: שֶׁלֹּא יִרְאַנִי אָדָם

«Если бы хоть так! Знайте: когда человек совершает преступление, он говорит: только бы меня не увидел человек».

Это удивительно нелестное знание о человеке. Мы хотели бы думать, что нас удерживает от дурного внутренняя нравственность. Но раббан Йоханан бен Заккай говорит: очень часто человека останавливает гораздо более простая вещь — возможность быть увиденным.

И в этом смысле страх нельзя просто объявить чем-то примитивным и выбросить из нравственной жизни. Он действительно работает. Вопрос не в том, нужен ли человеку страх вообще. Вопрос в том, должен ли человек остаться на этом уровне навсегда.

Здесь Рамбам формулирует одну из самых важных идей еврейской мысли о религиозном воспитании. В «Мишне Тора», «Законы раскаяния», глава 10, он различает служение из страха и служение из любви. Высшая цель — не делать добро ради награды и не избегать зла ради наказания. Но человек не рождается на этой ступени. К ней нужно прийти.

Причём Рамбам как будто специально формулирует свой вопрос именно на языке нашей главы. В «Мишне Тора», «Законы раскаяния», 10:1, он пишет:

אַל יֹאמַר אָדָם הֲרֵינִי עוֹשֶׂה מִצְוֹת הַתּוֹרָה וְעוֹסֵק בְּחָכְמָתָהּ כְּדֵי שֶׁאֲקַבֵּל כָּל הַבְּרָכוֹת הַכְּתוּבוֹת בָּהּ… וְאֶפְרשׁ מִן הָעֲבֵרוֹת… כְּדֵי שֶׁאֶנָּצֵל מִן הַקְּלָלוֹת הַכְּתוּבוֹת בַּתּוֹרָה

«Пусть человек не говорит: я исполняю заповеди Торы и занимаюсь её мудростью, чтобы получить все благословения, написанные в ней… и воздерживаюсь от преступлений, от которых предостерегает Тора, чтобы спастись от проклятий, написанных в Торе».

И дальше:

אֵין רָאוּי לַעֲבֹד אֶת ה׳ עַל הַדֶּרֶךְ הַזֶּה… שֶׁהָעוֹבֵד עַל דֶּרֶךְ זֶה הוּא עוֹבֵד מִיִּרְאָה

«Не подобает служить Богу таким образом… ибо служащий таким образом служит из страха».

И затем Рамбам говорит: так воспитывают человека вначале — מְחַנְּכִין אוֹתָן לַעֲבֹד מִיִּרְאָה עַד שֶׁתִּרְבֶּה דַּעְתָּן וְיַעַבְדוּ מֵאַהֲבָה — «приучают их служить из страха, пока не умножится их понимание и они не станут служить из любви».

Получается парадокс. Тора сама пишет благословения и проклятия, а Рамбам говорит: не служи Богу ради благословений и не избегай греха ради того, чтобы проклятия тебя не постигли. Но, может быть, противоречия здесь нет. Потому что Тора описывает не только идеального человека. Тора имеет дело с человеком реальным.

Мы очень любим представлять себе, что человек совершает правильные поступки потому, что он понял, что они правильные. Я не украду, потому что воровство безнравственно. Я не предам, потому что предательство безнравственно. Я не обману, потому что ложь безнравственна. Это прекрасный идеал. Но любой человек, который хоть немного знает самого себя, понимает, что между нашим нравственным знанием и нашим поведением существует огромная дистанция.

Вдумайтесь, насколько современно звучат слова раббана Йоханана бен Заккая. Они были произнесены почти две тысячи лет назад, но описывают человека эпохи камер наблюдения, истории браузера, удалённых сообщений и социальных сетей. Очень многое из того, что мы называем моралью, на самом деле оказывается страхом разоблачения. Не «я не хочу быть таким человеком», а «я не хочу, чтобы люди узнали, что я такой человек».

И тогда можно поставить довольно жестокий вопрос самому себе. Если бы я точно знал, что никто никогда не узнает о том, что я собираюсь сделать, — сделал бы я это? Если ответ меняется, значит, раббан Йоханан бен Заккай говорил именно обо мне.

Но здесь происходит важнейший переход. Страх Небес — это не обязательно страх перед тем, что Бог меня накажет. Это прежде всего невозможность создать пространство, в котором «никого нет». Человек говорит: שלא יראני אדם — «только бы меня не увидел человек». Религиозное сознание отвечает: места, где тебя никто не видит, не существует.

И поэтому один из фундаментальных принципов еврейской жизни выражается словами Теилим 16:8:

שִׁוִּיתִי ה׳ לְנֶגְדִּי תָמִיד

«Я всегда представляю Господа перед собой».

Не «я всё время думаю о наказании». Не «я всё время боюсь, что со мной что-нибудь случится». А — я живу в ощущении присутствия.

Есть колоссальная разница между двумя фразами: «Я не сделаю этого, потому что Бог меня накажет» и «Я не могу сделать этого перед Богом». В первой фразе главным остаюсь я. Я думаю о себе: что со мной будет? Во второй появляется Другой. Я думаю уже не о том, что произойдёт со мной, а о том, перед Кем я стою.

И здесь мне кажется важным обратиться к Тании, потому что Алтер Ребе предлагает ещё один шаг в понимании того, что вообще означает יראת שמים — страх Небес. В главе 41 он начинает разговор о служении Богу с довольно неожиданного утверждения: ברם צריך להיות לזכרון תמיד ראשית העבודה ועיקרה ושרשה — «Однако следует всегда помнить, что начало служения, её основа и корень…» И дальше Алтер Ребе говорит именно о יראה — страхе, или, точнее, трепете перед Богом. На первый взгляд это удивительно. Мы привыкли связывать хасидизм прежде всего с любовью к Богу, радостью, близостью. Но Алтер Ребе говорит: у служения должна быть основа, и этой основой является יראה, страх.

Однако дальше выясняется, что речь идёт совсем не обязательно о страхе наказания. Алтер Ребе предлагает человеку представить: והנה ה׳ נצב עליו ומלא כל הארץ כבודו ומביט עליו ובוחן כליות ולב אם עובדו כראוי — «Вот Господь стоит над ним, и вся земля полна Его славы, и Он смотрит на него и исследует сердце и внутренности — служит ли тот Ему как подобает» (Тания, гл. 41).

Это удивительным образом возвращает нас к словам раббана Йоханана бен Заккая: שלא יראני אדם — «только бы меня не увидел человек». Почему присутствие другого человека так сильно меняет наше поведение? Потому что я больше не один. На меня смотрят. Алтер Ребе берёт этот совершенно человеческий психологический механизм и переносит его в религиозное сознание. Только вопрос теперь уже не в том, что меня поймают. Вопрос в самом переживании присутствия: ה׳ נצב עליו — Бог стоит над ним.

Это принципиально отличается от страха наказания. При страхе наказания я думаю: что Бог сделает со мной? При יראה, о которой говорит Тания, я думаю: как я могу сделать это, когда Он здесь?

Человеческое поведение совершенно меняется в присутствии царя. Человек иначе сидит, иначе говорит, иначе двигается, когда знает, перед кем находится. Получается, что יראה — это не обязательно эмоция испуганного человека. Это форма жизни перед Лицом Другого.

Но в 43-й главе Тании Алтер Ребе делает ещё одно важнейшее различие. Он говорит о двух ступенях יראה: יראה תתאה ויראה עילאה — «нижний страх» и «высший страх». И высшую ступень он называет יראת בושת — «трепет стыда».

Слово «стыд» здесь легко понять неправильно. Речь не о болезненном чувстве собственной неполноценности. Речь о переживании собственной малости перед бесконечным величием Бога. То есть человек уже не думает: «Если я нарушу Его волю, Он меня накажет». Он думает: «Как я вообще могу поступить так перед Ним?» Это уже совсем другой уровень отношений.

И здесь тохаха «Ки-Таво» начинает выглядеть иначе. Возможно, страшные последствия, которые перечисляет Тора, принадлежат к первому языку יראה. Человеку показывают: мир не безразличен к твоим поступкам. Твой выбор имеет последствия. Но на этом Тора не хочет остановиться.

Сначала человек боится последствий. Затем он начинает бояться самого греха. А затем возникает то, что Тания называет יראת בושת: не страх перед тем, что со мной сделают, а невозможность поступить определённым образом в присутствии Того, перед Кем я стою.

И здесь особенно интересно соединить Танию с тем стихом из самой тохахи: לְיִרְאָה אֶת הַשֵּׁם הַנִּכְבָּד וְהַנּוֹרָא הַזֶּה אֵת ה׳ אֱלֹהֶיךָ — «Чтобы трепетать перед этим славным и грозным Именем — Господом, Богом твоим» (Дварим 28:58).

Тора не говорит здесь: «чтобы боялся наказания». Объектом יראה становится השם הנכבד והנורא הזה — само «славное и грозное Имя». И тогда можно предположить, что внутри тохахи уже заложен путь выхода из тохахи.

Тора начинает с языка последствий, потому что иногда это единственный язык, который человек способен услышать. Но конечная цель — не человек, всю жизнь ожидающий кары. Конечная цель — человек, который настолько ощущает присутствие Бога, что ему уже не требуется угроза.

И тут обнаруживается ещё один парадокс Тании. Страх и любовь оказываются не противоположностями. Алтер Ребе в 41-й главе говорит: כי כמו שאין אדם עושה דבר בשביל חבירו למלאת רצונו אלא אם כן אוהבו או ירא ממנו — «Подобно тому как человек не делает чего-либо ради другого, исполняя его волю, если только он не любит его или не боится его».

Но дальше любовь и страх становятся двумя необходимыми измерениями одних отношений. Любовь отвечает на вопрос: почему я хочу приблизиться? Страх отвечает на другой: понимаю ли я, перед Кем нахожусь?

Любовь без страха рискует превратить Бога в продолжение самого себя — в Того, Кто должен меня понять, принять, утешить и исполнить мои желания. Страх без любви превращает религию в систему угроз. А зрелое религиозное сознание требует и того, и другого: близости без фамильярности и трепета без ужаса.

И тогда вопрос «Зачем Тора нас пугает?» можно поставить ещё точнее. Возможно, Тора пугает нас не потому, что хочет, чтобы мы боялись Бога. Она показывает нам страх как начальную точку пути, на другом конце которого находится не ужас перед наказанием, а совершенно другое переживание: ה׳ נצב עליו — Бог стоит передо мной.

И здесь мы подходим к вопросу свободы. Потому что можно сказать: хорошо, но если перед человеком положили такую страшную тохаху, насколько вообще свободен его выбор? Разве угроза не отменяет свободу?

И здесь Гемара в Брахот 33б произносит знаменитую формулу:

הַכֹּל בִּידֵי שָׁמַיִם חוּץ מִיִּרְאַת שָׁמַיִם

«Всё в руках Небес, кроме страха Небес».

И в качестве доказательства рабби Ханина приводит слова Моше:

וְעַתָּה יִשְׂרָאֵל מָה ה׳ אֱלֹהֶיךָ שֹׁאֵל מֵעִמָּךְ כִּי אִם לְיִרְאָה

«А теперь, Израиль, чего Господь, Бог твой, требует от тебя? Только бояться Господа, Бога твоего» (Дварим 10:12).

Это удивительная формула. Бог может дать человеку очень многое. Но одну вещь Он принципиально оставляет человеку — его нравственный и религиозный выбор. Тогда тохаха перестаёт выглядеть как отмена свободы. Напротив, она предполагает свободу. Предупреждать можно только того, кто способен выбрать.

Но здесь я хотел бы сделать ещё один шаг. Может быть, мы вообще неправильно понимаем слово «последствия». Нам кажется, что есть поступок, а потом отдельно от него — наказание. Человек делает X, Бог видит это, сердится и посылает Y. Но не все последствия устроены именно так.

Человек свободен предать друга. Но он не свободен после этого потребовать, чтобы доверие осталось прежним. Человек свободен годами не разговаривать со своим ребёнком. Но он не свободен потом приказать ребёнку чувствовать близость. Человек свободен разрушать собственное тело. Но свобода совершить действие не даёт ему свободы отменить физиологию.

Мы постоянно совершаем одну и ту же интеллектуальную ошибку: путаем свободу выбора со свободой от последствий выбора. И, возможно, одна из задач тохахи — вернуть эти две вещи друг к другу.

Ты свободен. Но мир реален. Твои поступки что-то делают с миром, с другими людьми и прежде всего с тобой самим.

В этом смысле особенно интересно вернуться к началу десятой главы «Законов тшувы» Рамбама. Ведь он буквально упоминает «проклятия, написанные в Торе» и говорит: не это должно быть конечной причиной твоего поведения. То есть Рамбам не отменяет тохаху. Он требует, чтобы человек когда-нибудь перестал нуждаться в ней.

Это похоже на воспитание ребёнка. Маленькому ребёнку говорят: «Не трогай — обожжёшься». Ему невозможно читать лекцию о свойствах теплопередачи. Потом он начинает понимать природу огня. А взрослому человеку уже не нужна угроза ожога, чтобы объяснить, почему нельзя поджигать дом.

Проблема начинается тогда, когда человек заявляет: «Я слишком взрослый для страха», — но ещё не стал достаточно взрослым для ответственности.

И вот это, мне кажется, чрезвычайно современная проблема. Мы справедливо не хотим строить воспитание только на страхе. Мы не хотим религии, в которой человек всю жизнь живёт в ужасе перед наказанием. Мы не хотим общества, в котором единственным нравственным аргументом является кара. Но избавившись от страха, мы должны чем-то его заменить.

Чем?

Любовью. Ответственностью. Совестью. Присутствием Бога. Осознанием последствий.

А если мы убрали страх, но ничего этого не построили, мы получили не свободного человека. Мы получили человека, которого просто меньше вещей способны остановить.

И потому самый зрелый вопрос перед поступком — уже не «поймают ли меня?» и даже не «накажут ли меня?». Вопрос другой: кем этот поступок меня сделает?

Грех опасен не только тем, что за ним может последовать наказание. Грех ещё и воспитывает грешника. Один поступок создаёт возможность второго. Второй делает третий нормальным. То, от чего человек вчера содрогался, сегодня требует оправдания, а завтра уже кажется ему естественным.

И тогда мы можем совершенно иначе услышать тохаху «Ки таво». Возможно, она не пытается оставить человека в страхе. Она пытается сделать последствия настолько реальными, чтобы человек перестал жить в фантазии, будто между выбором и его результатом нет связи.

А после этого Тора требует от него вырасти. Сначала: не делай, потому что будет страшно. Потом: не делай, потому что даже когда никто не видит, ты стоишь перед Богом. Ещё выше: не делай, потому что ты понимаешь, что это зло. И наконец — язык Рамбама — служи Богу не ради награды и не из страха перед проклятием, а из любви к Нему и к истине.

Тогда вопрос, с которого мы начали, получает довольно неожиданный ответ. Зачем Тора нас пугает? Не для того, чтобы мы всю жизнь боялись. А потому, что иногда страх — это первый язык, на котором человек способен услышать, что его поступки имеют значение.

Но закончить сегодняшний разговор я хотел бы неожиданным поворотом. Мы всё время говорили о страхе: зачем Тора пугает человека, зачем рассказывает ему о наказании, какое место страх вообще может занимать в отношениях с Богом. И вдруг в самой тохахе появляется фраза, которая как будто переворачивает весь наш разговор. Тора говорит:

תַּחַת אֲשֶׁר לֹא עָבַדְתָּ אֶת ה׳ אֱלֹהֶיךָ בְּשִׂמְחָה וּבְטוּב לֵבָב מֵרֹב כֹּל

«За то, что ты не служил Господу, Богу твоему, с радостью и добрым сердцем, при изобилии всего» (Дварим 28:47).

Последние слова здесь особенно важны: מֵרֹב כֹּל — «при изобилии всего». То есть катастрофа начинается не обязательно тогда, когда человеку плохо. Иногда всё начинается ровно наоборот: человеку слишком хорошо.

И здесь я вспомнил одно замечательное поучение Бааль-Шем-Това, записанное его учеником рабби Яаковом Йосефом из Полонного в «Толдот Яаков Йосеф». Оно приведено там в разделе «Бо», в рассуждении о благословении и проклятии; этот текст вошёл также в первый том нашей книги «Ранний хасидизм».

Бааль-Шем-Тов обращает внимание на первый стих 94-го псалма:

אֵל נְקָמוֹת ה׳ אֵל נְקָמוֹת הוֹפִיעַ

«Бог отмщений, Господь, Бог отмщений, явись».

Что такое Божественное отмщение? Мы приблизительно представляем себе, как выглядит месть земного царя. Кто-то восстал против него, оскорбил его, надругался над его изображением. Его находят, арестовывают и наказывают. Всё понятно. А Бааль-Шем-Тов предлагает гораздо более изощрённый сценарий.

Представьте себе крестьянина, который взбунтовался против царя и надругался над царским портретом. Царь узнаёт об этом — и вместо того, чтобы бросить бунтовщика в тюрьму, назначает его старостой деревни. Крестьянин, наверное, сначала не понимает, что происходит. Проходит время. Приходит царский гонец. Казалось бы, теперь-то последует наказание. Но нет: его повышают ещё раз. Потом ещё. Он получает всё более высокую должность. Его допускают ко двору. Перед ним открываются двери, о существовании которых он прежде даже не знал. Он видит царских министров, богатство дворца, порядок управления огромной страной. Люди, которых он прежде видел только издалека, теперь оказывают ему почести. И наконец бывший деревенский бунтовщик становится едва ли не вторым человеком после царя.

И на всех этапах возвышения его мучают угрызения совести. Чем ближе он оказывается к царю, тем хуже ему становится. Потому что раньше царь был для него картинкой на стене. Именно поэтому по этой картинке так легко было ударить. А теперь он знает царя. Он увидел его величие. Более того — он увидел его доброту. И каждый новый подарок царя превращается для него в напоминание: а я ведь восстал против этого человека. Каждое повышение делает воспоминание мучительнее. Каждый новый знак доверия заставляет его сильнее стыдиться. Если бы царь казнил его сразу, говорит Бааль-Шем-Тов, он испытал бы боль один раз. А здесь «наказание» продолжается каждый день — и становится тем сильнее, чем больше добра делает ему царь.

Бааль-Шем-Тов совершенно неожиданно читает слова псалма: אֵל נְקָמוֹת ה׳. Божественная «месть» может совершаться именно через качество милосердия. А что значит אֵל נְקָמוֹת הוֹפִיעַ — «Бог отмщений, явись»? Бааль-Шем-Тов объясняет: месть состоит в том, что Бог являет человеку Своё величие. Человек всё яснее видит, перед Кем он стоял и против Кого бунтовал, — и никакого внешнего наказания уже не требуется.

Это, по-моему, совершенно меняет наш сегодняшний разговор. Мы всё время представляли себе страх наказания примерно так: я сделал что-то плохое — теперь со мной должно случиться что-то плохое. А Бааль-Шем-Тов говорит: не обязательно. Представьте себе гораздо более тяжёлую ситуацию. Я сделал что-то плохое — а Бог продолжает делать мне добро. Что я чувствую тогда?

И вот здесь рабби Яаков Йосеф делает чрезвычайно важное различие. Для умного человека благополучие становится нравственным испытанием. Чем больше добра он получает, тем острее чувствует несоответствие между Божьей добротой и собственным поведением. Благословение пробуждает в нём стыд, благодарность, тшуву. Но глупец читает ту же самую ситуацию совершенно иначе. Он говорит: я грешил — и посмотрите, как прекрасно у меня всё складывается. Значит, никакой проблемы нет. Может быть, это вообще не Бог даёт мне всё это. А может быть, Ему всё равно, как я живу. Иначе, наверное, меня уже наказали бы.

И вот это и есть מֵרֹב כֹּל нашей главы. Один человек получает благословение — и оно приближает его к Богу. Другой получает то же благословение — и оно становится главным доказательством того, что Бога можно не замечать. Одному благополучие говорит: «Посмотри, сколько тебе дали». А другой слышит: «Посмотри, тебе всё сходит с рук».

Вот это, пожалуй, одно из главных испытаний. Мы очень легко принимаем отсутствие немедленного наказания за отсутствие суда. Более того, собственное благополучие мы начинаем воспринимать как нравственную индульгенцию: если у меня всё получается, если я успешен, здоров, богат, уважаем, если жизнь продолжает открывать передо мной двери, значит, наверное, со мной всё в порядке. Бааль-Шем-Тов предлагает прямо противоположную возможность: а что, если именно это и есть испытание?

Что, если вопрос состоит не только в том, как человек ведёт себя, когда Бог что-то у него отнимает, но и в том, что происходит с человеком, когда Бог даёт ему всё больше и больше? У тебя было רֹב כֹּל — изобилие всего. И что оно с тобой сделало? Сделало тебя благодарнее — или самоувереннее? Ты стал острее чувствовать, сколько тебе дано, — или решил, что всё это тебе полагается? Чем больше у тебя становилось, тем ближе ты чувствовал себя к Дающему — или тем меньше вообще нуждался в мысли о Нём?

Притча Бааль-Шем-Това неожиданно соединяется с тем, что мы говорили о Тании и יראת בושת — «трепете стыда». Мы начинали со страха: что Бог со мной сделает? Потом перешли к трепету: как я могу сделать это в Его присутствии? А Бааль-Шем-Тов предлагает ещё более болезненный вопрос: как я могу так поступать с Тем, Кто продолжает делать мне добро?

Наказание иногда отдаляет человека: мне больно, я сержусь, я не понимаю, за что со мной так поступили. А милость может поставить человека перед Богом совершенно беззащитным. Потому что против наказания ещё можно протестовать. А что ответить на незаслуженную доброту?

И, может быть, поэтому самая удивительная «месть» Бога, о которой говорит Бааль-Шем-Тов, состоит вовсе не в том, что Он показывает человеку Свою силу. А в том, что Он показывает ему Своё милосердие.

И тогда самый страшный вопрос тохахи оказывается не: «Что произойдёт с нами, если нам будет плохо?» А совсем другой: «Что произойдёт с нами, если нам будет хорошо?»