В папином домашнем суде и за его пределами
Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books
Обложка сборника рассказов Исаака Башевиса‑Зингера «Папин домашний суд».
М.: Книжники, 2007
Есть старая шутка о пяти евреях, изменивших историю: Моисей говорил, что главное закон, Иисус говорил, что главное любовь, Маркс — что главное деньги, Фрейд — что главное секс, а Эйнштейн сказал, что все относительно.
Исаак Башевис‑Зингер писал на все эти пять тем (в том числе и об относительности), однако ближе всего ему с детства была сфера закона. Мать его происходила из старинного рода знаменитых раввинов, отец был даяном в их районе Варшавы — признанным местным судьей в вопросах Алахи. К юности Зингер уже отошел от принятого в семье строгого соблюдения традиций, но всю жизнь неустанно исследовал, как именно евреи с рациональной и психологической точки зрения воспринимают требования закона.
Большинство эссе, которые Башевис‑Зингер написал после Второй мировой войны, перевел на английский и отредактировал Дэвид Стромберг . Эти произведения посвящены роли иудаизма в эпоху после истребления европейских евреев. Зингер здесь утверждает, как ни парадоксально, что в иудаизме главное — за редкими исключениями — закон: «Здесь, между этими тесными стенами , бытовал четкий закон и строгие правила жизни», — писал он в 1952 году в эссе «Евреи и власть закона». Он по‑прежнему считал, что именно Алаха упорядочивает жизнь евреев и наделяет ее смыслом. «Тесные стены», упомянутые Башевисом, не только стены Алахи, но и стены дома, в котором он вырос, той квартирки на Крохмальной улице в Варшаве, где отец его вершил суд.
Одно из эссе в этом сборнике было посвящено «папиному домашнему суду»: Зингер с удивлением и ностальгией описывает, как евреи стекались к отцу, «чтобы он поженил их, развел, расторг помолвку, приходили и просто пожаловаться на свою семейную жизнь, на работу, наследство и кто знает на что еще». Отец Башевиса не обладал формальной (читай: государственной) властью, однако евреи из всех слоев общества, бедные и богатые, образованные и неграмотные, слушались его беспрекословно. Им был важен не столько исход разбирательств — тут всегда удавалось так или иначе прийти к компромиссу, а то, что их слышат и с ними считаются, пишет Башевис. Здесь, в тесной комнатенке, где вершился суд, владычествовал еврейский закон с человеческим и сочувствующим лицом.
В 1956 году, уже после публикации эссе «Папин домашний суд», Зингер издал одноименный сборник автобиографических рассказов. Десять лет спустя его перевели с идиша на английский , и он — невероятно, но факт — стал бестселлером. Это одна из самых любимых моих книг. Эти рассказы написаны с невероятным сочувствием и заботой, однако в отличие от эссе не идеализируют никого и ничего. Зингера здесь интересует не столько былой уклад еврейской жизни, сколько сложные личности и связи, которые ему доводилось мельком узнать, пока отец его под присмотром Бас‑Шевы, матери Зингера, женщины проницательной и не чуждой скепсиса (его идишский псевдоним, Башевис, производное от ее имени), размышлял над приличествующим решением.
Книга открывается перечислением событий, происходивших в стенах дома № 10 по улице Крохмальной, но с каждой последующей главой перед маленьким Исааком и его читателями открывается мир за пределами отчего дома. Сперва приключения его ограничиваются улицей Крохмальной, однако потом он отваживается заглянуть и в более дальние уголки Варшавы. И в конце концов совершает робкие вылазки за пределы строгих законов традиции и благочестия, принятых в доме его детства, — вылазки в сферы искусства, литературы, политики и науки. В итоге рассказчик неизменно возвращается на Крохмальную, к папиному суду, но по мере взросления все чаще уходит из дома и от того, что тот собой олицетворяет, отлучки становятся все показательнее и продолжительнее.
Один из любимых моих рассказов — «К диким коровам». Переводное название не в полной мере передает идишское «Цу ди хефкер‑ки». «Хефкер» — алахический термин, означающий бесхозную вещь, однако он обладает и более широкими коннотациями: беззаконие, анархия, хаос. Зингер‑старший, чувствуя, что ситуация вышла из‑под контроля, восклицает: «Мир не хефкер!» В вольном переводе: «У мира все‑таки есть хозяин!» История о хефкер‑ки, «бесхозных коровах», — рассказ о захватывающем и пугающем путешествии из тесных домашних стен в мир природы.
Друг Исаака Борух‑Довид, сорванец из семьи менее строгих правил, рассказывает ему, что в полях близ Варшавы пасутся ничейные коровы. Этот образ дикой природы очаровывает юного Зингера, тоскующего по жизни за пределами своего книжного городского мирка: «У меня, однако, была врожденная любовь к природе. Летом я иногда находил на яблоке листок, и он пробуждал во мне одновременно радость и тоску. Я отрывал листок и носился с ним, пока он не завянет». Однажды летним утром Исаак, наврав матери, куда именно собирается, уходит с Борухом‑Довидом к Висле, на окраину Варшавы, и красота этих мест — краски, запахи, звуки — совершенно его завораживает. Зингеру удается удивительно передать, что эти переживания для него одновременно и привычны, и незнакомы. С одной стороны, тут все иначе, нежели в мире его родителей, которые даже цветы в горшках считали «обычаем нееврейским», с другой — Исаак наконец вполне понимает библейские хвалы творению Г‑спода. Он впервые в жизни видит росу и осознает, что та существует не только в молитве тал у‑матар , но и в реальности.
И еще ему страшно: он боится, что Борух‑Довид уйдет и оставит его одного. Вечером — таким же великолепным, как само приключение, — Исааку не терпится вернуться домой. «В глубине души люди жаждут не хаоса, а законности», — писал Зингер в эссе «Евреи и власть закона». Движение от законности отцова бейт дина к миру хефкер — вот конфликт, который пронизывает «Папин домашний суд», но при этом никак не разрешается.
Оригинальная публикация: In and Out of My Father’s Court
Был ли Исаак Башевис‑Зингер религиозен?
После смерти Исаак Башевис‑Зингер поселился в Техасе
