Памятный альбом диаспоры
Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books
Rachel Cockerell
Melting Point. Family, Memory, and the Search for a Promised Land
[Точка плавления. Семья, память и поиски земли обетованной]
Farrar, Straus and Giroux, 2025. — 416 p.
После Второй мировой Хаим и Мендель попадают в лагерь для перемещенных лиц. Они становятся лучшими друзьями, но в конце концов вынуждены расстаться: Хаим получает разрешение иммигрировать в США, а Менделю приходят документы на въезд в Великобританию. Через два года Хаим решает съездить в Англию навестить друга. Сойдя с океанского лайнера, он видит в толпе встречающих Менделя, гладко выбритого и в прекрасном костюме с Сэвил‑Роу. Мендель рыдает в голос. «Мендель, — говорит Хаим, — я думал, ты мне обрадуешься. Что случилось?» И Мендель отвечает: «А ты разве не слышал? Мы потеряли Индию!»
Это один из моих любимых еврейских анекдотов, и, как все лучшие анекдоты, он оставляет горький осадок. Он высмеивает не столько британских евреев, сколько отчаянное еврейское желание «вписаться» и самообман, порождаемый этим стремлением. Полтора века назад едва ли не все ашкеназы жили в Центральной и Восточной Европе. Ныне же их потомки — патриоты Америки, Израиля, Великобритании, Франции, Мексики или Австралии. Но, положа руку на сердце, мы все понимаем, что, повернись судьба чуть иначе, любой из нас мог бы оказаться где угодно — или нигде, если бы наши предки вовремя не эмигрировали.
«Точка плавления», оригинальная семейная история, рассказанная британской писательницей Рейчел Кокерелл, состоит из множества зарисовок — о политике и литературе, о Гринвич‑Виллидже и Галвестоне, штат Техас, о больших суматошных семействах и одиноких сиротах. Но ее, так сказать, метанарратив посвящен негаданным вывертам еврейской судьбы в ХХ веке и тому, как эти случайности оборвали нашу связь и с прошлым, и друг с другом. В предисловии Кокерелл признается, что, принимаясь за книгу, намеревалась лишь написать о бабушке, а о большинстве людей и событий, в конечном счете в книгу вошедших, тогда слыхом не слыхивала. «Эта книга, — добавляет Кокерелл, — для меня стала прежде всего попыткой перенестись в прошлое и увидеть его таким, каким оно было в действительности».
Неординарная композиция ее книги усиливает это ощущение сопричастности. Автор не сочинила ни слова — скорее, она отбирает сотни цитат из газет, мемуаров, писем и интервью объемом от одного предложения до нескольких страниц. Все источники указаны на полях, что придает книге своеобразие устной истории или текстового комментария. Это не то чтобы голос из прошлого, дошедший до нас без прикрас: Кокерелл мастерски преобразует исходные материалы в связное повествование, изобилующее искусно подобранными описаниями персонажей, обстановки и места действия. Но результат больше похож на путешествие во времени или как минимум на документальный фильм, чем на обычное историческое произведение.
Невзирая на все свидетельства очевидцев, главный герой «Точки плавления», как ни парадоксально, остается для нас невидимкой. В детстве и юности Кокерелл почти ничего не знала о своем прадеде по матери Давиде Йохельманне, разве что видела в доме у родственника его «огромный и строгий портрет». Йохельманн не написал ничего, что Кокерелл могла бы процитировать, его не стало в 1941‑м, и расспросить о нем уже некого. Однако принятые им решения определили будущее его потомков.
Первый и самый длинный раздел «Точки плавления» посвящен раннему сионистскому движению и отделившемуся от него территориализму. В самом начале Кокерелл приводит описание Теодора Герцля, позаимствованное из опубликованной в 1901 году статьи некоего журналиста, который был с ним знаком:
Личность этого человека настолько экстравагантная, настолько пугающая и странная, что я невольно задался вопросом, отчего это он не выходит у меня из головы? Почему образ Герцля врезался в память мою так ясно, тогда как многие мужчины и женщины исчезли из нее, словно тени теней?
Хор других голосов торжественно подтверждает, что Герцль был хорошо воспитан и равно хорош собой, однако же, несомненно, настоящий источник его харизмы заключался в идее, которую он олицетворял. Европейские евреи относились к Герцлю, пожалуй, так же, как афроамериканцы к Малкольму Иксу , и по той же причине. Герцля называли величественным, царственным, грандиозным, поскольку сионизм обещал вернуть уважение тем, кто привык к пренебрежению.
После приветственной речи Герцля на Первом сионистском конгрессе в Базеле в 1897 году одного из делегатов «охватило непреодолимое желание… выкрикнуть во все горло, чтобы слышали все: “Йехи а‑мелех!”» («Да здравствует король!»). Но поворотным событием для семейной истории Кокерелл стал Седьмой сионистский конгресс в 1905 году, первый после смерти Герцля. Вследствие ожесточенного спора делегаты отказались от регулярно повторяющегося предложения Великобритании открыть часть Уганды для еврейских переселенцев — отказались на том основании, что целью сионизма может быть лишь еврейское государство в библейской земле Израиля.
Тем самым конгресс отверг аргументы Израэла Зангвилла: он в книге Кокерелл фигурирует в качестве одного из главных героев. Зангвилл, как и Герцль, в свое время был знаменитым писателем — в частности, он сочинил роман «Дети гетто» и пьесу «Плавильный котел». Правда, и по внешности, и по темпераменту Зангвилл был противоположностью Герцля: невзрачный, неряшливый, дурно одетый, «из карманов торчат рукописи, гранки, газетные вырезки и вообще любые клочки бумаги, которые он счел нужным хранить».
Зангвилл был одним из первых сторонников сионизма, однако расходился с ним по вопросу Уганды: он считал положение евреев в Восточной Европе настолько отчаянным, что следовало соглашаться на любое убежище. И после Седьмого конгресса Зангвилл создал новое объединение, Еврейскую территориальную организацию (ITO), призванную обеспечить евреям дом за пределами Палестины. «Должна же где‑то в мире существовать нормальная, пустынная или малолюдная земля, обширная и плодородная в достаточной степени для того, чтобы в ней поселились несколько миллионов», — заявил Зангвилл. На деле же, как показывает Кокерелл в ряде трагикомических новостных сообщений, все места, которые раз за разом подыскивала ITO, оказывались неплодородными и непригодными для проживания.
И вот в конце 1906 года Зангвилл выдвинул новое предложение. Вместо того чтобы строить свою страну, российским евреям следует и впредь уезжать в США (массовая эмиграция из Российской империи началась в 1881 году), но уже не в Нью‑Йорк, куда на протяжении 25 лет стекались толпы евреев. Теперь ITO поможет им с переселением в южные и западные штаты через Галвестон, портовый городок в Техасе, известный главным образом тем, что шестью годами ранее он пострадал от разрушительного урагана. Стимул и средства на реализацию плана с Галвестоном им обеспечит Джейкоб Шифф, миллионер с Уолл‑стрит: он, как и прочие германские евреи, надежно обосновавшиеся в Нью‑Йорке, предпочитал, чтобы нищие российские евреи рассеивались по Америке, а не теснились в Нижнем Ист‑Сайде.
А организационную работу, объявил Зангвилл, поручим «нашему другу доктору Йохельманну». Эта ремарка на странице 122 «Точки плавления» выводит на сцену прадеда Кокерелл. Большего мы о нем толком и не узнаем: некому рассказать нам, чем именно он занимался в России или как он за восемь лет убедил примерно 10 тыс. евреев отправиться в Галвестон (и почему ему не удалось уговорить больше). Вместо этого мы видим техасский город глазами других наблюдателей, как евреев, так и неевреев, знакомимся с местным раввином Генри Коэном: он встречал каждую новую группу приезжающих и помогал им найти дом на американском юге и западе.
Зангвилл передает сообщение Йохельманна о том, что «наших эмигрантов, которых в России он помнил сломленными, измученными изгоями без надежды и перспектив, в Америке он увидел с гордо поднятой головой, прилично одетыми, живущими в чистых и светлых квартирах». Но это была не еврейская мечта сионизма или даже территориализма. Это была старая американская мечта. Подобное описание преуспевших еврейских иммигрантов мало чем отличается от того, как Гектор Сент‑Джон де Кревкер в 1760‑х годах описывал преуспевших шотландских иммигрантов.
Зангвилл, как показывает Кокерелл, сам не знал, чего желал бы евреям. Собственного ли государства, временного убежища или попросту ассимиляции вроде той, какую он превозносит в «Плавильном котле»? Пьеса рассказывает историю музыканта Давида Киксано, молодого еврея, который бежит из России в Америку после того как всю его семью убили во время погрома. Киксано находит спасение не в сионизме и не в территориализме, а в американском патриотизме и прославляет свою новую страну тем, что пишет американскую симфонию, «Горнило». Давид влюбляется в молоденькую христианку, тоже эмигрировавшую из России, а когда выясняется, что отец ее в бытность на царской службе приложил руку к погрому, в котором погибли родные Давида, того охватывает чувство вины. Но в последней сцене пьесы Киксано решает: истинный американец забыл бы коллективные идентичности прошлого с его кровавой историей и перековался бы в горниле Соединенных Штатов. «Что слава Рима и Иерусалима, куда все народы и расы стекаются для служения Богу и думы о прошлом, по сравнению со славой Америки, куда все народы и расы стекаются для труда и думы о будущем!» — восклицает Давид.
Это высказывание польстило президенту Теодору Рузвельту: он, по сообщению газеты The New York Times, посетил постановку пьесы в Вашингтоне и на глазах у публики «привстал в ложе, подался вперед и произнес довольно громко: “Так и есть!”» Но представление об Америке как о плавильном котле давно уже вышло из моды: по сравнению с новыми идеалами плюрализма и мультикультурализма слово «ассимиляция» звучит как ругательство. И название, данное книге Кокерелл, «Точка плавления», читается как скептический отклик на книгу Зангвилла. До какого градуса нужно повысить температуру, чтобы еврей переплавился в американца или в англичанина? И возможно ли это вообще?
История семьи Кокерелл дает веский повод в этом усомниться. Давид Йохельманн, убедивший тысячи евреев перебираться в Техас, сам за ними туда не последовал. В 1914 году, незадолго до начала Первой мировой войны, когда проект с Галвестоном завершился, Йохельманн переехал в Англию, поближе к Зангвиллу, и прожил там до конца своих дней.
Вторая часть книги посвящена сыну Йохельманна Эммануэлю: он приехал в Америку с отцом в одну из его командировок и решил остаться. В 1919 году Эммануэль окончил Колумбийский университет и в 1920‑х годах прославился в Гринвич‑Виллидже — впрочем, ненадолго — как драматург‑авангардист под невразумительным псевдонимом Эмджо Басше. Кокерелл показывает, что Эмджо был на короткой ноге с более известными писателями, например Джоном Дос Пассосом и Майком Голдом, а также произвел впечатление на финансиста Отто Кана (тот стал его покровителем). Однако же рецензенты осмеяли первую пьесу Басше, «Адам‑Одиночка» (Adam Solitaire), как сумбурную — в духе новейших веяний; один критик отметил, что главный герой «страдает почти так же, как его зрители». По правде сказать, в авангардной литературе Эмджо сыграл такую же роль, какую его отец в еврейской политике, а именно третьестепенную: он был интересен не столько сам по себе, сколько в качестве проводника в общество, которому свойственны благотворительность, идеализм, соревновательный дух и определенная доля абсурда.
Заключительный раздел «Точки плавления» ближе всего к изначальному замыслу Кокерелл: семейные мемуары, в центре которых ее бабушка Фанни, дочь Давида Йохельманна. Здесь основные источники не книги и не статьи, а разговоры Кокерелл с членами ее семьи: они описывают дом 22 по Мейпсбери‑роуд в Лондоне в холодные и голодные годы после Второй мировой. Фанни с сестрой Соней жили там вместе с детьми и мужьями в обстановке хаоса, пусть подчас и веселого. «По лестницам все время сновали люди, и в саду, и играли в пинг‑понг», — вспоминает Майкл, отец писательницы.
Однако воспоминания о сгоревших несъедобных обедах и автомобильных авариях, в которых члены семьи Кокерелл едва не погибли, идиллическими не назовешь. От этих историй остается впечатление, будто герои их не вполне понимают, почему они живут там, где живут, и так, как живут. К примеру, во время войны семейство приобрело так называемое «бомбоубежище Моррисона», «похожее на огромный теннисный стол с очень толстыми железными ножками. Предполагалось, что, если на дом упадет бомба, под этим столом тебя не раздавит». По окончании войны это приспособление долгие годы служило семейству кухонным столом. Такая небрежная импровизация вполне в духе тех, кто не чувствует себя дома. Какой смысл строить удобную жизнь, если она может рухнуть в мгновение ока?
В каком‑то смысле так и случилось. В 1950 году муж Сони Иеуда, пылкий сионист, взял жену и детей и уехал в Израиль, чтобы больше уже не вернуться. Фанни, вышедшая за англичанина по имени Хью Кокерелл, с семьей осталась в Англии. Семьдесят с лишним лет спустя родственники из Англии и Израиля дивятся тому, какой оборот приняли их жизни. «Все было для нас в новинку, — вспоминает Джуди, дочь Сони, тот давний внезапный отъезд в Израиль, где она провела всю жизнь (у нее уже восемь внуков). — И лишь недавно я поняла, чего мы на деле лишились».
И это предпоследняя цитата из книги — меланхолическое завершение семейной саги, в которой дом всегда где‑то в другом месте.
Оригинальная публикация: Diaspora Scrapbook
Был ли антисемитом Джозеф Конрад, автор «Сердца тьмы» и «Секретного агента»
Пиши, как еврей
