«Потому, что яма в Понарах уравняла всех. Там все были равны. Писатель и ученый, вор и уличная девица — все упали в одну яму. Книги этого писателя будут читать, этого ученого будут помнить, а вора и уличную женщину не вспомнит никто. А я хочу увековечить именно тех, о ком забудут, ведь они тоже были частью нашего народа...»

Учительница сообщила, что бабушка Дианы позвонила в школу и сказала, что Диана больше там учиться не будет. Лариса с ребенком уехала в Израиль. Когда я это услышал, мое сердце остановилось, в глазах потемнело. Возможно, я на какое‑то время потерял сознание

Готовясь к путешествию, Ноам прочитал в воспоминаниях бывших львовских евреев о том, что, когда советская власть в 1947 году разрушила старейшее еврейское кладбище города и построила на его месте рынок, евреи избегали покупать на этом рынке, так как он буквально стоит на еврейских костях и оскверняет святое место

Слава о Тройме распространилась настолько далеко, что стала вызывать зависть среди раввинов. До них доходили все новые и новые слухи о каком‑то странном еврее из заброшенного местечка в глуши, где‑то в Эквелтских горах, который рассказывает толпам людей бобэ майсес (бабушкины сказки‑небылицы), дает им советы и не берет за это ни гроша. Тем не менее к нему ежегодно ездят сотни евреев. Эта глушь — Эргецвуевка, о которой раньше никто слыхом не слыхивал, — стала вдруг местом паломничества.

Физически они здесь, в Израиле, в мире изобилия, где вещи не имеют такого значения, где принято часто их менять, где у людей обычно не развивается привязанности к вещам. Но душой Динерштейны остались там, в «алтэ хейм» (старом доме), где все было трудно достать, где для всего нужен был блат... Теперь соединение этих двух миров выглядело и нелепо, и трагично, и комично

Гитл с Пинхасом в мальчика всю душу вкладывали. Они гордились каждой его хорошей оценкой, до боли в сердце переживали, когда Марик вернулся домой заплаканным и рассказал, что дети бросали в него камешками, крича при этом: «Жидовская морда, убирайся в свой Израиль!» Пинхас тогда потерял самообладание и хотел было идти в школу разбираться с обидчиками, но Шимон и Женя его остановили.

В какой‑то момент к нему подошел один из бородачей и спросил, не заинтересован ли он получить вызов на выезд в Израиль. Фима был в шоке от того, что о подобных вещах здесь говорят так открыто с незнакомцами. И с некоторой долей смущения в голосе объяснил, что вызов ему пока не нужен, что он студент, недавно приехал в Москву и скучает по еврейской среде. Бородач тут же пригласил его в кружок своих друзей, тоже молодых людей с бородами, оживленно беседовавших о вещах, которые показались Фиме одновременно и смелыми, и странными, и угрожающими.

Если бы он не был одет в форму НКВД и у него была бы борода, я и не сомневался бы, что он меламед. Внезапно он заговорил тихим голосом на идише, с тем же геморе‑нигн: «Прежде всегооо не будь таким йолдооом (глупцом), закрой рооот на замооок, достаточно набебался (наболтал лишнего), поэтомууу ты здесь. Во‑вторыыых, чтоб ты тихо делал тооо, что я тебе скажууу, тогда останешься в живыыых». После этих слов он опять надел на себя строгую маску и громко сказал на русском: «Можешь идти».

Я нашел нужный подъезд, постучал в дверь, и вот он, на пороге стоит Гершл... Это был тот самый момент, которого я ждал четыре года. Сейчас, согласно моей клятве и плану, я должен был вмазать ему по физиономии и поломать все кости. Нам обоим тогда было по сорок три года, в общем‑то молодые еще люди. Но я увидел перед собой ссутулившегося старика с глубокой вмятиной на лбу, абсолютно седого, с погасшими глазами. Несколько мгновений мы стояли друг напротив друга молча. А потом, внезапно обнявшись, долго‑долго обливались слезами...

Женщины рассказывали о погромах, казаках, бандах... Я почувствовал огромное напряжение. Хорошо помня об их личной горькой доле, я ни в коем случае не хотел, чтобы сестер настигли и снова ранили тяжелые воспоминания. Вдруг Неся посмотрела вокруг и сказала: «Послушай‑ка, давай войдем в дом, что‑то здесь слишком много ушей, не для них эти разговоры...»

Иосиф Бург был «последним из могикан» в пестрой и драматичной истории еврейской литературы в Черновцах. Даже в послевоенном Советском Союзе, после ужасающего разгрома советской еврейской культуры и убийства ее ведущих деятелей, в этом небольшом городе продолжал теплиться огонек еврейского творчества. В местной филармонии выступала на идише знаменитая актриса Сиди Таль. Продолжали традицию еврейского художественного слова писатели Меир Харац, Мойше Альтман, Хаим Меламуд, Иосиф Бург.

Лунной ночью, в перерыве между боями, солдат рассказал свою историю: он из Палестины, в поселении под Тель‑Авивом был виноградарем. За пять недель до немецкого нападения на Польшу Шлойме приехал в польский городок Хелм навестить пожилых родителей. Его отец был праведным евреем, сойфером, он — младший сын в семье. Шлойме уже собирался домой, в Тель‑Авив, когда вспыхнула война, и он попал в гетто, где пробыл 96 дней.