Судьба раввина Симона Якобашвили, грузинского еврея, поначалу складывалась весьма удачно: счастли­вое детство в большой состоятельной семье, учеба в лицее, перспектива продолжить образование за гра­ницей, карьера инженера в будущем... Октябрьская революция в России, затем граждан­ская война грубо вторглись в жизнь Симона, разруши­ли его планы, разбили надежды.

Израиль празднует свое 70‑летие. Празднует, как всегда, со слезами на глазах. Слезами, не высохшими с кануна Дня независимости: за день до праздника в Израиле отмечается День павших. Без слов и споров следует просто помолчать — и снова вспомнить тех, кого не вернуть. Тех, чьи жизни стали серебряным блюдом, на котором евреям поднесли Страну.

Шолом-Бер Фридман пережил нечеловечески трудные детство и юность. Может быть, поэтому так был гостеприимен его дом в Милане, и тысячи людей вспоминают благодарно его доброту и радушие. Фридман по-отцовски заботился о еврейских эмигрантах из России. Но он не любил шума вокруг своего имени. И никогда не говорил о прошлом, о чудом спасшемся из гетто ребенке, которого когда-то шутливо-горько называли Берл-партизан... Исключение впервые было сделано для нашего журнала.

Уж и не знаю, стоит ли в тысячный раз повторять: конечно, не польский или украинский народ активно участвовал в уничтожении евреев, а конкретные поляки или украинцы. И вопросы к польскому или украинскому государству сегодня возникают как к ответственному не за прошлое, а за настоящее и будущее. И за память, которую оно пытается «регулировать».

Сейчас еврейскую дилогию братьев Вайнеров принято считать очень слабой. Не знаю, почему. На меня эти две вещицы произвели тогда, в 1994 году такое впечатление, что я решил немедленно взять интервью у Аркадия Александровича — Георгий уже жил в Штатах, и с ним мне было суждено познакомиться только через годы, на похоронах Аркадия.

Из девятки Печерского сейчас остался один — Семен Розенфельд. Месяц назад не стало Аркадия Вайспапира. До настоящего признания их беспримерного героизма отцы и деды этих людей не дожили. Они, поднявшиеся с ножичками на костлявую, в своей стране жили с клеймом «военнопленных». Сейчас их чествовали главы государств. Был заложен памятник их Легенде. И их дети и внуки плачут. Мне важно, что я был рядом. 

Поговорим о главном. О книгах. Точнее, о новинках нашего издательства: «Книжники» в уходящем году издали десятки новых книг. Итак, мой выбор.

Скромный, чеховский интеллигент. Тихая речь умницы. Если тебе повезет пообщаться с таким, ты будешь уверен, что он — хрупкий прекрасный цветок из теплицы. Любой полевой ветерок может его загубить. Будешь уверен — но как же ты ошибешься! Вот и они ошиблись.

Они были святыми людьми, сохранившими преданность еврейству в самых невозможных условиях. И уж не знаю, что главное — то, что Гур унаследовал эту святость, или то, что святость предков защитила его самым невероятным образом. Но, когда в десантника Гура Недзвецкого, заброшенного на пять километров в глубь Ливана, попало три пули — одна в ногу, другая в живот, и третья, несущая верную гибель, в рот, — он дополз до своих, до него долетел изрешеченный вертолет, и он выжил.

Мы были знакомы много лет. Сегодня я пытаюсь ретроспективно понять, чем он был особенно заметен в нашей жизни, и понимаю, что это очень сложно описать. Я смотрю нашу переписку и понимаю, что Носик — это все. Он был членом ученого совета Еврейского музея, главным человеком во всем, что касалось сайта музея, его интернет‑проектов. Когда мы решили серьезно изменить сайт «Лехаима», все для нас придумал Носик. И сейчас совершенно непонятно, как нам быть дальше. Сегодня 30 дней, как Антона нет с нами.

Ему мало духовного очищения, он жаждет действий: объединить все партии и всех вождей. Для спасения народа — вывезти евреев из Польши немедленно. Его слушали — и не слышали. Ничего не было сделано. Все его страшные пророчества сбылись. Цейтлин предрек Катастрофу, дал ей имя, Шоа, и, облаченный в талит и тфилин, с томом «Зоара» в руках, стал ее сильнейшим образом.

Ответ я получил незамедлительно. Отец прекрасно помнил, как в 1948 году в Москве, после попытки наладить связь с дальней родственницей — послом только что созданного Государства Израиль Голдой Меирсон — арестовали его тетку. И родня, готовясь к обыскам, зачеркивала крамольную фразу в Агаде: «В будущем году — в Иерусалиме!» Так Иерусалим стал для меня символом опасной светлой мечты.