Он показывает Медалье как типичного selfmademan — человека, поднявшегося в элиту российского еврейства благодаря своим способностям. Попутно мы узнаем о попытках создания «русского лобби» в «Агудат Исраэль», об активности различных еврейских партий после февральской революции 1917 года. Приход к власти большевиков сначала не меняет картину.

Достаточно сказать, что в Йоханнесбурге сегодня около 50 синагог и девять еврейских школ. С момента основания города в 1886 году евреи стабильно составляли здесь около 10 процентов населения, сейчас их тут более 55 тыс. человек, больше половины всех южноафриканских евреев.

Большей части зданий после 1938 года уже нет на столичной карте — специальный раздел документирует жизнь пожарных расчетов того года, выезжавших по вызовам к подожженным зданиям. Сохранились лишь фотографии и чертежи, зарисовки интерьеров и часть предметов. Их показывают вместе с материалами, посвященными синагогам в разных австрийских землях и других частях австро‑венгерской монархии, благо архитекторы всюду работали одни и те же.

Его работы не оставляют нам, в сущности, надежды. Но, возможно, горькое наслаждение, которое испытывает художник, сознающий и создающий бесконечность вариаций, и испытываем мы, глядя на — всегда не окончательный — результат его труда, и есть главное. «Все, что мы делаем, это лишь рабочая гипотеза», — говорил Злотников.

На самом деле революция совершилась не вчера, а много десятилетий назад. Нобелевский комитет — вообще весьма консервативная институция, он не занимается открытиями, а констатирует, фиксирует, легитимизирует. Несколько поколений думали о себе и о мире, признавались в любви и обосновывали свой выбор словами Дилана, Коэна, Моррисона, Леннона, Боуи — а шведские академики присматривались и ждали.

Дилан был причастен, пусть лишь иронически, к глубокому духовному кризису своих современников — евреев США; к драме борьбы за гражданские права, поискам утешения в экзотичности их еврейской родины и духовных пристрастиях любавичских хасидов. Подобно многим хасидам, он пришел к Б‑гу через музыку.

Что хочет, то и делает. Хочет – стоит, хочет – сидит. Хочет – на гитаре играет, хочет – на органе. «Лехаим» вспоминает единственный концерт в России будущего лауреата Нобелевской премии.

Большая выставка «Анти:модерн. Зальцбург посреди Европы между традицией и обновлением» подробно рассказывает об особых отношениях города в ХХ веке с литературой и танцем, театром и музыкой, даже наукой, редко когда попадающей в подобный контекст.

Творчество композитора Артура Лурье плохо известно в России... В Старом Свете музыка Лурье была куда популярнее. Количество записей невелико, а главное сочинение, опера «Арап Петра Великого», либретто которой написано по‑русски со вставками на французском, итальянском, латинском и греческом языках, так до сих пор и не поставлено на сцене. А кто видел оперу «Нос» по Гоголю и оперу‑балет «Пир во время чумы» по тому же Пушкину? У культуры, как обычно, хватает долгов по возвращению полузабытых имен.

Такая она, вера, неберущаяся вершина — убегаешь от нее и оказываешься на самой вышине. Карабкаешься, ломая ногти, вверх (как герой «Тиккуна» Хаим‑Арон) — и все время сползаешь, пока не упадешь в самое отчаяние. Есть великие фильмы о богооставленности. Например, «Туринская лошадь» Белы Тарра. Если фильм «Тиккун» на что‑то и похож, так именно на тарровскую «Лошадь». И минимализм этих лент не случаен, он неизбежен: из фильмов ушла жизнь, как из тела вытекла кровь.

Само слово «гетто» появилось благодаря Венеции, оно возникло в Каннареджо, где прежде лили пушки — на итальянском gettare означает «лить металл», а getto — «отливка». Жизнь и деятельность гетто, которое во многом было издательским лидером Старого Света, воссозданы при помощи архитектурных эскизов и редких книг, архивных документов и предметов культа, а также неизбежной на таких выставках живописи. Беллини и Карпаччо, Балла и Шагал…

Мелкие зарисовки, остроумные диалоги и эффектные кадры Кейдан словно нанизал на бесконечные хайфские лестницы, которые ведут героев — разочарованного писателя Ури и бывшего археолога, а ныне владельца лошадок‑автоматов Моше — то вверх, то вниз. Один хочет все бросить, другой пытается хоть что‑то спасти. Формальный сюжет, впрочем, не так важен, как ощущение от города, его вкуса и запаха, которые Кейдан пытается передать.