Бен-Гурион вспоминал, как они столкнулись с Оппенгеймером в Институте Вейцмана: «у меня сложилось впечатление, возможно, безосновательное, что в этом человеке зажглась еврейская искра». Оппенгеймер признался Бен-Гуриону, что «опасается за судьбу Израиля из-за советско-египетских отношений, особенно касательно атомного реактора».

Лейтмотив «Еврейского сватовства» как нельзя более очевиден. В мире, где найти любящего и честного партнера, не говоря уже о «родственной душе», мучительно непросто, быть может, все, что нам нужно, — это хорошая сваха, такая же изобретательная и заботливая, как Бен‑Шалом: благодаря ей ходить на свидания — а в 2023‑м это сущая пытка — проще простого. Она перемещается с места на место, со съемочной площадки на съемочную площадку, как еврейский Санта‑Клаус, с мешком холеных претендентов и претенденток, и все они, точно по волшебству, соответствуют заковыристым требованиям ее клиентов.

В середине 1930-х в жизни Оппенгеймера произошел глубокий сдвиг, когда он стал свидетелем того, как его семья, друзья и великие ученые умы были раздавлены волнами нацизма в Германии и экономическим крахом. Помимо спасения членов своей семьи, преподавая в Беркли, Оппенгеймер выделял 3% своей зарплаты на помощь евреям-ученым, бегущим из нацистской Германии. Во время войны его стремление победить Германию побудило его возглавить Манхэттенский проект — сверхсекретную разработку американской атомной бомбы

В новом фильме Кристофера Нолана «Оппенгеймер» Киллиан Мерфи сыграл знаменитого ученого. Роберт Дауни-младший предстает в роли менее известного персонажа, Льюиса Штрауса, председателя Комиссии по атомной энергии и одного из главных «инквизиторов» Оппенгеймера. Столкновение между ученым и бюрократом было коллизией личностей, политики и водородной бомбы (Штраус поддерживал ее создание, Оппенгеймер был против). Но эти двое представляли собой противоположности еще в одном важном смысле: как евреи...

Хэндлер создала Барби в 1959 году, когда множество евреев выступало против идеи ассимиляции. Хотя евреи продолжали сталкиваться в послевоенный период с дискриминацией, они все-таки обрели безопасность — такую жизнь, с которой никогда не отождествляли себя. Внезапно они «переехали» в пригородную, обнесенную белым забором Америку: на территорию Барби.

В отличие от Transatlantic, комедии на грани фарса, снятой на потеху публике и чурающейся ужасов и крови, «Эйхман в Иерусалиме» Ханны Арендт направлен на то, чтобы вселить в читателя беспокойство и даже отвращение. Transatlantic рассматривает сопротивление фашизму сквозь призму Black Lives Matter и MeToo. Участники этих движений, скорее всего, встретят сериал аплодисментами, вскинут кулаки и воскликнут: «Viva la Resistance». Ну а у тех зрителей, кого смущает искажение исторических фактов, порой до неузнаваемости, Transatlantic едва ли будет иметь успех.

В отличие от обычного леса, окружающие Собибор леса «наполнены вещами, которых там не должно быть...» Из земли были извлечены 70 000 предметов, относящихся как к жертвам, так и к преступникам: от ювелирных украшений до столовых приборов и предметов интимной гигиены. Среди предметов, привезенных в Собибор евреями из нескольких стран Европы, были таблички на дверных косяках с адресами, сувениры из подмандатной Палестины и детские вещи с изображением Микки Мауса.

Знаменитый сериал окутал зрителей атмосферой Нью-Йорка конца 1950-х - начала 1960-х годов — тем миром, в котором «юмор» означал еврейский юмор, а «культура» — еврейскую культуру. Но теперь, когда сериал подходит к концу, его еврейское наследие вызывает споры: показал ли он по-новому евреев на современном мейнстримном телевидении? Или это принесло больше вреда, чем пользы, усилив десятилетиями бытовавшие комедийные стереотипы?

Вишняк путешествовал по Восточной Европе, дабы запечатлеть жизнь в городах, поселках и маленьких местечках. Эти поездки позволили получить не только потрясающие фотографии, но и документальные свидетельства бедности восточноевропейских евреев. Во время войны Вишняк организовал три выставки этих фотографий, чтобы привлечь внимание к бедственному положению европейского еврейства. А после он вернулся в Европу, чтобы задокументировать разрушения и сотни тысяч еврейских «перемещенных лиц».

Родители оказались за колючей проволокой (отца отправили в трудовой лагерь, мать  —  ​в Аушвиц) и лишились почти всех и всего  — ​ какие уж там вырезки из газет, письма да фотоальбомы! У отца не осталось даже ни одной фотокарточки его матери. Из-за этого отсутствия пожитков казалось, будто мира, из которого вышли мои родители, никогда не существовало. Факт, леденящий сердце, но довольно обычный для тех времен.

И Мип, и Ян Гис были невероятно скромны по сегодняшним меркам. В течение десятилетий после войны ни один из них не стремился к огласке своей истории. Когда их спрашивали, почему они рисковали жизнью ради спасения евреев, они ссылались на свою заурядность. «Я не герой. Я не особенный человек. Я не хочу внимания. Я сделала то, что сделал бы любой порядочный человек», — заявляла Мип.

В послевоенной ассимиляции американских евреев нет мифа большего, нежели представление о послевоенном американском благолепии, и этому мифу режиссер Спилберг преданно поставил на службу свои таланты и мастерство. Для этого Спилбергу приходится откровенно игнорировать куда более неприглядные моменты послевоенной американской истории, даже если она порой бьет в глаза.