Антисемиты оказались перед последствиями реализации своих официально декларируемых мечтаний — ненавистные конкуренты не только не были устранены, но и, напротив, оказались почти неуязвимы, поскольку их вера перестала быть тем отличием, упирая на которое можно было требовать ограничения прав этих «новых христиан», и смогли активно проникать в государственный аппарат.

Он полагает, что многие ортодоксы на самом деле плохие евреи, поскольку «полагают, что уже освобождены от своего долга благочестия, поскольку они носят пейсы и лапсердаки, которые, по их мнению, защищают их от воздействия времени». Вот это дух иудаизма называет хуцпа: когда неученый и неверующий еврей говорит ученым и верующим евреям, что он лучший еврей, чем они.

В кресле — маленький человек, чем‑то похожий на персонажей Вуди Аллена: быстрый, немного суетливый, часто комичный немолодой еврей. История маленького человека раскрывается медленно, как в старые времена проявлялась в кювете фотография: появляются отдельные черты жизни, в какой‑то момент связываются друг с другом детали, читатель начинает понимать, что к чему внутри сначала непонятной экспозиции.

«Пена» — не самый известный роман Башевиса, он не «удостоился» прижизненного перевода на английский. Уж слишком этот роман далек от проблем американского читателя, слишком ностальгичен. А между тем эта книга одна из лучших у Башевиса. Именно в ней видно, как он сопрягает великое и малое.

Наряду с несомненными достоинствами в книге есть и определенные недостатки, во многом ставшие следствием стремления Шкаровского показать Православную церковь как жертву нацизма и активного борца с гитлеровскими порядками. Автор настойчиво доказывает, тщательно перечисляя антицерковные акции и планы руководства НСДАП, что церковь была потенциальной жертвой нацистов, оказываясь таким образом «в одной лодке» с евреями.

Обращение к письму Толоконниковой символично и в том смысле, что позволяет сразу же обозначить одну из важнейших коллизий, разворачивающихся в книге Наринской: можно ли на языке вполне традиционалистски ориентированной критики писать о социальных и культурных явлениях, которые этой оптикой все же не улавливаются или, если угодно, просто на нее не рассчитаны?

Он один из главных завсегдатаев монпарнасских кабачков, но из его личности и биографии не сделать трогательный роман, как из биографий Модильяни или Утрилло. Он — еврей из Восточной Европы, но никак не подходит, подобно Марку Шагалу, на роль символа своего народа: «Всё — прочь, никакого Голема, никаких душ мертвецов, ищущих себе живое тело, чтобы завладеть им и его голосом, никаких дибуков из страшных детских рассказов».

Перед нами настоящий еврейский детский дом. Детей по большей части привезли с еще зализывающей раны после Гражданской войны Украины. Десять вагонов еврейских детей, осиротевших во время погромов. В новый мир, где у них появился шанс стать счастливыми сиротами — идеальными гражданами советской страны.

«Потертые спичечные коробки, унизанные равноотдаленно рассевшимися воробьями провода, венецианские безделушки, железнодорожных билетов хрупкие дощечки, чайник, тянучки в метро и плеснувший из чашки итальянский кофе на повороте вагона» — все это оживает и превращается в персонажей, равноценных ангелам и людям.

Прекраснодушные мечтатели терпят крах. Работящие кибуцники терпят крах… Ржа и тщета поражают даже любимого героя Гехта — праведника ребе Акиву. Обманутые мечты, разрушенные судьбы. Иное дело в Биробиджане.

Выход книги Габая — это и своего рода солидарность с людьми, сегодня находящимися в российских тюрьмах по сфабрикованным и нелепым обвинениям: среди них как «узники 6 мая», так и фигуранты «болотного дела» и много кто еще. Думается, тексты Габая не могут быть прочитаны как исторический документ без сравнения с сегодняшней действительностью.

Наряду с фактами, широко известными по другим источникам, книга содержит редкие, уникальные, сведения о бытовании в советской России литературы на языке идиш. Эта книга не только про издательства, журналы, библиотеки, клубы писателей и редакционные будни. Она и про взаимоотношения между отдельными авторами и литературными группами, про дружбу и интриги, про бытовые реалии писателей, про их сопротивление цензуре и репрессивному аппарату и еще про многое, что принято именовать литературной жизнью.