Но была и трагедия — у дочери все время рождались мертвые дети, несмотря на то, что радзиминский ребе каждый раз обещал мальчика и живого. Доктора считали, что нужна операция, ибо каждые роды становились все опаснее для самой роженицы. Но сколько бы не спрашивал реб Иосеф радзиминского ребе, тот отвечал:— Я ненавижу нож!

Евреи общались с машинистом непринужденно, словно он был шабес-гой, который пришел в субботу в еврейский дом затопить плиту, и то и дело просили остановиться. Однажды во время одной долгой остановки из избушки вышла босая еврейка в платке. Она угостила маму черной смородиной, услышав, что едет дочь раввина, Башева. У мамы не было аппетита, но мы с Моше съели все, выпачкав губы, языки и руки. Годы голода сказались на нас.

В Рейовике был лагерь для русских военнопленных... Русские пытались говорить по-немецки, и это звучало, как испорченный идиш. Но некоторые евреи среди них действительно говорили на идише.Русские пленные строили новую дорогу от Рейовика до Звердзинека и продолжали работать на следующий день, когда мы уехали. Пока царь Николай рубил лес, казаки учили идиш! Возможно, Мессия уже в пути!

Да, по нацистским Нюрнбергским законам я, действительно, еврей. Но подобно великому Пастернаку, ни единою строчкой не отозвался на так называемый Холокост – уничтожение моих соплеменников. Хотя не в пример вашему поэту жил в непосредственной близости, в страхе и ожидании. Еврейству ничем не обязан...

Я переменил несколько хедеров, и в каждом у меня был друг. Иногда по вечерам мы встречались возле рынков и шли по тротуару, беседуя, составляя планы. Моих друзей звали Мендл Бессер, Мотл Горовиц, Аврам Как-Его-Бишь, Борух-Довид... Лидером более или менее был я, говорил я им то, что твердил мне старший брат. Мы очень доверяли друг другу, пока я не заметил, что они недовольны мной. Их возмущало, что я верховожу, — меня следует немного осадить.

Считалось, что реб Ичеле — торговец, но он проводил дни в молитвах, устраивал ужины для хасидов, обсуждал дела праведников и изучал Мишну. Он был настолько же мал, насколько жена его была огромна, и озабочен хасидскими делами не меньше, чем Шпринца — лавкой. Ичеле стремился делать все одновременно: он цитировал «Зогар», слушал рассказы реб Меера-Евнуха, размышлял над толкованием трудного слова и собирал деньги для какого-нибудь бедняка.

Только избранным дано умереть у авмона во время завершающей Йом Кипур молитвы, когда Б-г простил все грехи. Если такой праведник покидает город, весь город — от мала до велика — обязан его проводить, если такой праведник умирает в городе, весь город — от мала до велика — должен его оплакать.

Мне не хотелось жениться и создавать новые жертвы для новых убийц. Два моих младших брата стали коммунистами и кончили жизнь в сталинских тюрьмах или на северныз рудниках. Третий брат поехал в Израиль и погиб от арабской пули. Отца, мать и сестру убили нацисты. Да, я стал контрабандистом, и моя контрабанда — я сам. Мое тело — контрабанда. Мой приезд в Америку в 1949 году был, можно сказать триумфом контрабанды. Шансов выжить и приехать в Америку было меньше самого малого.

Под балдахином стояли старик и красивая молодая женщина. Четверо мужчин держали веревки балдахина. Отец дал жениху и невесте вина. Все вскричали: «Мазл тов!» и пили коньяк с бисквитом. Все было приготовлено первой женой. Говорили, что старуха пошила белье и юбки невесте, ибо той нечего было надеть.

Вошли муж с женой — порознь — в нашу квартиру и сразу стали ругать друг друга. Она была молода, но в старушечьем чепце, и лицо у нее было старое, слезящиеся глаза и покрасневший нос. Она высморкалась в платок и пожаловалась моей матери: — Он садист, убийца. Он не человек, а душегуб.

Через несколько месяцев после свадьбы Пинхусик исчез. Он украдкой собрал сверток одежды, взял свой талес и филактерии и бежал из города. Мог бы забрать все приданое, но взял лишь три серебряных гульдена. Нет, Пинхусик не был вором, не был он и бабником. Он едва взглянул на Темерл, когда в свадебный вечер поднял с ее лица вуаль. Чего же тогда он бежал?

Сестра была похожа на всех святых ребецн, которые постились и ходили в Палестину молиться у святых гробниц. Жизнь ее была — гимны, праздники, надежда и экстаз. Она была хасидом в юбке, однако страдала истерией и небольшими приступами эпилепсии. Иногда она казалась одержимой.