Протесты против национального павильона Израиля, сопровождавшие в начале мая открытие 61‑й Венецианской биеннале современного искусства, не докатились, к счастью, до венецианского Гетто, где нашел пристанище другой, неформальный еврейский проект.
Еврейский ренессанс
Глядя на уверенные, профессионально организованные и хорошо профинансированные демонстрации против участия Израиля в биеннале, трудно поверить, что бывало иначе. Но как забыть, что 15 лет назад, на 55‑й биеннале современного искусства, Польша выбрала художником своего проекта израильтянку Яэль Бартана, которая сделала тогда один из лучших павильонов. Это был настоящий политик‑арт — феерическая мистификация под названием «…И Европа будет потрясена», итог псевдодокументальной «Польской трилогии», над которой Бартана работала несколько лет. Видеоагитки «документировали» никогда не существовавшее «Движение за еврейское возрождение в Польше» (The Jewish Renaissance Movement in Poland, JRMiP), которое ставило целью восполнить еврейское население страны — вернуть те самые 3 млн, сгинувшие в годы Холокоста. Впрочем, подробности оставались за кадром, как будто не было Аушвица, Едвабне, послевоенных погромов и Гомулки.
Прямо под плакатами псевдопартии предлагалось в нее вступить, и некоторые, представьте, принимали происходящее за чистую монету.
Это был сарказм того фантастического уровня, перед которым хочется снять шляпу. Трудно поверить, что, с одной стороны, на столь радикальный проект решилась Польша (даже при том, что в Варшаве с тех пор открылся Музей истории польских евреев Polin), а с другой — что тема проекта не вызвала ни у кого отторжения (кроме разве что посетившего биеннале министра культуры Израиля — она была возмущена).
И в павильон Израиля в Джардини (Венецианских садах), что в двух шагах от польского, в дни превью тогда стояла очередь. Показывали там, помнится, фильмы и инсталляцию Сигалит Ландау, к тому моменту уже прославившуюся благодаря видео, на котором она крутила хулахуп из колючей проволоки на берегу Мертвого моря.
«Черное молоко»
То было в 2011 году, а нынче 2026‑й, порой напоминающий какой‑нибудь 1935‑й, скажем, во Франции, откуда местные евреи еще не думают бежать, а страны Израиль нет и в проекте. Кому‑то хочется, чтобы и сейчас так было: перед павильоном Израиля в дни превью не очередь стояла, а шли протесты, устроенные Art Not Genocide Alliance (ANGA).
На сайте этой организации упомянуты всего два устроенных ею мероприятия: протесты против участия Израиля в дни открытия 60‑й биеннале в 2024 году — и сейчас.
В 2024‑м павильон Израиля не открылся: Рут Патир, сделавшая для него видеоинсталляцию «(М)оя родина», отказалась открывать выставку до возвращения израильских заложников и прекращения огня в Газе. Другое дело, что ее видео, которое впоследствии купил нью‑йоркский Еврейский музей, показывалось в закрытом павильоне и зрители смотрели его, прильнув к стеклянным стенам и не реагируя на протесты.
В этом году протестующие уперлись в замок: в связи с ремонтом павильона Израиля его национальный проект переехал в Арсенал, где получил идеальную локацию. Но если бы все было так просто…
61‑я биеннале наверняка войдет в историю как биеннале протестов, преследовавших целью отмену участия в крупнейшей международной выставке современного искусства изначально даже не Израиля, а России. Но антиизраильская истерия по всему миру раскручивалась не зря.
Следуя моде, которую кинофестивали, судя по Каннам, уже начали игнорировать, но мир совриска еще нет, жюри биеннале решило прислушаться к антиизраильским голосам. Жюри отказалось оценивать художников обеих стран, Израиля и России, под тем предлогом, что на их лидеров Международный уголовный суд ООН (МУС) выписал ордера на арест.
Не обсуждая персону судьи МУС (мировая пресса сделала это за нас), замечу лишь, что в Израиле авторы национальных проектов на биеннале никогда не представляли политическое руководство страны и обычно его критиковали. Участие в биеннале при этом, согласно уставу, не разрешительное, а заявительное: запретить нельзя. Но кого интересует закон, когда прогрессивная общественность жаждет хайпа.
В этой ситуации перемещение израильского проекта в Арсенал было скорее благом — там не очень попротестуешь. А старые стены и своды Арсенала убедительно поддержали идею «Розы небытия» (Rose of Nothingness) израильского скульптора Белу‑Симиона Файнару.
Эта инсталляция, в которой идет дождь, — материальное воплощение «Фуги смерти» Пауля Целана: его знаменитого стихотворения 1945 года, обращенного к жертвам Катастрофы. Вода стекает в черный бассейн, напоминая о пепле, растворенном в «черном молоке рассвета»:
…Мы пьем его вечерами
мы пьем его в полдень и утром
мы пьем его ночью пьем и пьем…
И этот павильон жюри заранее осудило.
Комментируя заявление жюри, 66‑летний Файнару, художник с мировым именем и румынскими корнями (в 2019‑м он представлял на биеннале в Венеции Румынию), заявил, что происходящее напомнило ему о судьбе отца, уволенного во время войны как еврея и отправленного в лагерь.
Файнару обвинил жюри в дискриминации. И жюри, которому некуда было отступать, ушло в отставку. Некоторые павильоны решили заодно побастовать против Израиля и на полдня закрылись, многие художники подписали письмо против участия Израиля, но этим все и ограничилось.
Инсталляция Файнару между тем отсылает не только к Целану, но и к самой Венеции, где 500 лет назад был впервые напечатан Вавилонский Талмуд.
Как страница Талмуда
Талмуд печатали на Каннареджо, примерно там, где в мае одновременно с биеннале открылось другое временное еврейское арт‑представительство — павильон Идишланда, страны, никогда не имевшей границ и давно уничтоженной, но живущей в исторической памяти ассимилированных евреев, спасенной в книгах и музыке, искусстве и языке наших бабушек.
Этого павильона нет в официальной параллельной программе биеннале. Даже попытка такого участия требует финансовых вливаний (представление проекта к рассмотрению стоит 25 тыс. евро), но дело не столько в деньгах, сколько в сути павильона Идишланда, существующего вне структуры Венецианской биеннале и в какой‑то степени критикующего существующую систему ее национальных павильонов.
Он был задуман как автономная платформа, объединяющая художников, кураторов и исследователей, продвигающих идиш и еврейский диаспоральный дискурс в современных арт‑практиках. Идея павильона, еще в 2018 году предложенная художником из Нью‑Йорка Евгением Фиксом и подхваченная лондонским куратором Марией Вейц, изначально состояла не в поиске места для полноценного представительства, а в вербальном и невербальном присутствии Идишланда в Венеции.
Почему там? Потому что если какого‑то национального искусства нет на биеннале, значит, его просто нет. Этот павильон — попытка вернуть сюда культуру и язык, на котором говорили венецианские ашкеназы, впервые появившиеся в XI веке на Джудекке (дальше их не пускали). Идиш звучал здесь наравне с ладино, ивритом и giudeo veneziano.
Только в 1516 году венецианский Совет десяти вместо того чтобы изгнать по приказу папы иноверцев, отселил их на Каннареджо, в Джетовеккьо («старую плавильню»). И в 1520–1523 годах антверпенский печатник Даниэль Бомберг, заработавший состояние на ивритских книгах, напечатал здесь Талмуд.
Нелишним будет напомнить, что 30 лет спустя, в 1553‑м, на Кампо деи Фиори в Риме сожгли все обнаруженные тогда экземпляры Талмуда.
Это возвращает нас к текущим делам и одновременно павильону Идишланда: его устройство подражает странице Талмуда, где главный текст окружен комментариями и оставлено место для новых. Павильон тоже существует в развитии и открыт для новых жанров и форм.
Слова, которые ложатся на язык
Год назад, во время последней Архитектурной биеннале, павильон обрел свое место в Гетто Веккьо, в арт‑резиденции фонда Venezia Contemporanea, учрежденного здесь одной израильской семьей. В двух принадлежащих фонду помещениях была устроена выставка The Words That Fit My Mouth («Слова, которые ложатся мне на язык»), давшая название всему идишскому проекту, ожидаемо литературоцентричному. Она, правда, 31 мая уже закрылась, но сохранилась в документации.
Среди работ, в ней участвовавших, были монотипии «Песни для рек» нью‑йоркской художницы Лилианы Фарбер, отсылавшие к книгам «Изкор». Эти книги, посвященные памяти истребленных еврейских общин Европы, стали появляться в конце войны, и первые из них выходили на идише.
Фарбер взяла оттуда стихи о реках, омывавших берега штетлов, и записала их таким образом, чтобы строки повторяли форму берегов. А при печати с помощью шелкографии перелила воды, чтобы буквы будто стекали с бумаги, как реки или как слезы. Она же сделала аудиозаписи стихов, возвращая голоса их авторам.
Другая работа, израильтянки Маши Шпрайзер, представляла собой портал в прошлое, собранный из подвешенных к потолку старых, найденных на блошиных рынках, чиненых и штопаных скатертей. Акрилом на них был написан идишский текст колыбельной «Люлинка, майн фейгеле» («Люлинка, моя птичка»). Третья участница — художница из Хайфы Лайла Абд Эльразак, арабка и израильтянка, много работающая с текстами. В ее видео — тексты на арабском, иврите и английском, языках, с которым она живет от рождения.
Наконец четвертый участник — немецкий художник и фотограф Арндт Бек, устроивший выставку и чтения в память о феминистке и анархистке Милли Виткоп (1877–1955).
Бек — sp;— заметный персонаж в идишистских кругах немецкой столицы, постепенно возвращающей себе славу центра идишской культуры, он один из лидеров организации Yiddish Berlin. А Милли, она же Маня, или Эмилия Витковская, родом из Киевской губернии, жившая в Берлине, Лондоне и Нью‑Йорке, — писательница, редактор анархистских газет и оратор.
Милли она стала в Лондоне, где попала в тюрьму за то, что призывала оказавшихся в Великобритании подданных Российской империи скрываться от царской мобилизации. Соучредительница Лиги женщин‑синдикалисток в Берлине 1920‑х годов, Милли боролась за мир без угнетения и за признание женской домашней работы столь же важной, как наемный труд.
В чтении ее дневников, устроенном в Венеции, помимо Бека участвовали директор Еврейского музея в Монреале (партнера Идишланда) и Элиана Джейкобс Плискин — танцовщица, певица, ставшая лицом павильона.
Ее nbsp;перформансы Dancing between displacements / «Танц цвишн на ун над» («Танцы и песни между “здесь” и “там”»), звучавшие на идише и английском, можно было встретить не только в гетто, но и в Арсенале, и в Джардини — на ступенях павильонов стран, бывших когда‑то частью еврейской Европы. Это были интервенции, с которых и начался два года назад павильон Идишланда на биеннале.
Тогда тоже были перформансы, но помимо них еще и виртуальная интервенция в павильоне Германии, где в 2024 году показывала свой проект «Перенесение структуры» художница Мария Айхорн. Апеллируя к нацистскому прошлому Германии и самого павильона, она разобрала фрагменты его пола, открыв опоры и перекрытия. Вооружившись гаджетом, способным считать QR‑код, можно было увидеть на краю этого «оврага» другую, виртуальную структуру — многоцветную, громоздкую «Псевдотерриторию», VR‑скульптуру, созданную Эллой Понизовской‑Бергельсон.
Глядя в смартфон или планшет, зрители следили, как скульптура вплывает в павильон, постепенно заполняя его и напоминая о немецких евреях, которых так много было когда‑то в Германии и которые были так заметны.
Источником вдохновения для художницы стала книга «Среди беженцев», написанная ее прадедом, знаменитым идишским писателем Давидом Бергельсоном. Член Еврейского антифашистского комитета, он был расстрелян в 1952‑м на Лубянке, но в 1920‑х годах жил, как 100 лет спустя его правнучка, в Берлине.
Летающая синагога
Если проект Идишланда в целом не попал в параллельную программу биеннале, то одна его составляющая все‑таки там оказалась. Это Nabatele (от слова «набат» и уменьшительного идишского суффикса ‑ele) — парящая синагога Анны Камышан.
Висящая над морем «деревянная» синагога — заполненный гелием, сложно сконструированный воздушный шар с двойной мембраной — вызывает в памяти «Замок в Пиренеях» Магритта. Но прежде всего напоминает о суровой сегодняшней реальности, в которой, по мнению некоторых, евреям нет места.
Анна Камышан, придумавшая Nabatele, — уроженка Львова, живущая в Лондоне. По заказу киевского мемориального центра «Бабий Яр» она сделала инсталляцию «Взгляд в прошлое», посвященную анонимным жертвам Холокоста, в котором погибла вся ее харьковская семья, кроме деда: он выжил, превратившись из Зильберберга в Камышана.
В момент открытия биеннале Nabatele должна была подняться на 25 метров буквально напротив Сан‑Джорджо Маджоре. Однако венецианская администрация, первоначально все это согласовавшая, в последний момент испугалась и отступила.
После долгих переговоров, пропустив открытие биеннале, согласовали новое место — Arsenale Nord, в надежде, что антисемиты туда не доберутся. И новую дату — 16 июля, когда Nabatele должна воспарить. Если все получится, синагога должна будет висеть в небе до 16 сентября.
