Трансляция

Сommentary: Острослов, изгнанник, еврей, новообращенный, гений

Джозеф Эпштейн 1 июля 2018
Поделиться

Жизнь и творчество Генриха Гейне

Узы дружбы, пыл сердечный,
Философский камень вечный —
Я их славил, как и вы,
Но сыскать не смог, увы! К «Лирическому интермеццо» / Пер. В. Зоргенфрея // Гейне Г. Собр. соч. в десяти томах. М.: Голитиздат, 1959. Т. 1. С. 194.

Генрих Гейне

 

Генрих Гейне был одним из тех писателей, которых всегда мало, но в которых всегда есть потребность, — он считал, что никогда нельзя быть скучным. Все, что он писал, было пленительно, иногда возмутительно и часто ослепительно. Гейне, который родился в 1797 году и умер в 1856 году, писал стихи, пьесы, критические статьи, эссе, художественную прозу, путевые очерки и журнальные статьи. И во всем этом чувствуется страсть и остроумие — не самая обычная комбинация. «Я всей душой ненавижу двусмысленные слова, лицемерные цветочки, трусливые фиговые листки» К истории религии и философии в Германии / Пер. А. Горнфельда // Гейне. Там же. Т. 6. С. 16. . Он считал себя, и небезосновательно, последователем Аристофана, Сервантеса, Мольера. Мэтью Арнольд назвал Гейне «важнейшим немецким продолжателем и наследником Гёте в самом важном направлении деятельности <…> в качестве “воина, сражающегося за свободу человечества”».

Джордж Элиот, еще одна великая представительница Викторианской эпохи, писала о Генрихе Гейне:

 

Он был одним из самых примечательных людей своего времени: не эхо, а настоящий голос <…> превосходный поэт, который облек наши чувства в дивную песню; юморист, который прикоснулся к свинцовой глупости золотой волшебной палочкой искусства — и озарил своей солнечной улыбкой слезы людей; острослов, владеющий самыми горячими орудиями сатиры; художник слова, который лучше Гёте показал возможности немецкой прозы; и — невзирая на все брошенные ему обвинения, истинные и ложные, — друг свободы, который говорил от лица людей мудро и смело.

Мориц Оппенгейм. Портрет Генриха Гейне. 1831

На Гейне сбылось китайское проклятие — он жил в интересное время. Он родился, когда Наполеон, которым он в юности восхищался и в детстве однажды видел проезжающим на коне по улицам Дюссельдорфа, начинал завоевывать свою империю. Он дважды встречался с Гёте. Он был знаком с Карлом Марксом, который восхищался его поэзией больше, чем сам Гейне, и в конце концов он сам отдал дань уважения политике Маркса. Он был другом Бальзака и, возможно, любовником Жорж Санд. Он пережил две революции — Июльскую революцию 1830 года и революцию февраля 1848 года. Он был жертвой цензуры при Меттернихе — ордер на его арест был выписан в Пруссии в 1835 году — пользовался французской свободой слова и стал писателем, параллельно доносившим властям обеих этих вечно противоборствующих стран друг о друге.

Ни один народ не заслужил одобрения Гейне. Англичан он считал самодовольными и лишенными вдохновения, а саму Англию — погубленной торгашеским духом. Он полагал, что секрет превосходства англичан в политике «состоит в том, что у них совершенно нет воображения» Лютеция. 29 июля 1840 г. / Пер. А. Федорова // Гейне. Там же. Т. 8. С. 83.
. Его родная Германия была для него «страной мракобесов», где патриотизм «заключался в ненависти к французам, в ненависти к цивилизации и либерализму» Французские художники / Пер. А. Федорова // Гейне. Там же. Т. 5. С. 175
, а у немцев — «рабство — в нем самом, в его душе» Мысли, заметки, импровизации / Пер. Е. Лундберга // Гейне. Там же. Т. 9. С. 175.
. Французы, конечно, могут быть «самым остроумным и самым героическим из всех народов» Письма о Германии / Пер. Е. Пуриц // Гейне. Там же. Т. 7. С. 426.
, но французские стихи были для него «рифмованной тепленькой водицей» Мемуары / Пер. Е. Лундберга // Гейне. Там же. Т. 9. С. 218.
, а «Марсель — это Гамбург по‑французски, а я не выношу его даже в лучшем переводе». Америку, где он никогда не бывал, он называл «огромной тюрьмой свободы <…> где дико властвует самый отвратительный тиран — чернь!» Людвиг Берне / Пер. А. Федорова // Гейне. Там же. Т. 7. С. 34.
, а «все люди там равны, все грубияны <…> За исключением, правда, нескольких миллионов, у которых черная или коричневая кожа и с которыми обращаются как с собаками!» Там же. С. 34‑35.

В мае 1848 года Гейне слег в постель в своей парижской квартире, и с встать с нее ему было уже не суждено — эту постель он впоследствии называл «матрацной могилой». Он провел последние восемь лет жизни, обездвиженный тяжелой болезнью спинного мозга, которая вызвала паралич ниже грудной клетки и слепоту на один глаз. Другим глазом он видел, только если поднимал веко пальцем. Он страдал от судорог, пульсирующей головной боли и мучительного кашля, от которого помогали только опиум и морфий. Добавьте к этому мучения, связанные с медициной XIX века. Но во время тяжкой болезни страсть Гейне к литературе не ослабевала — лучший сборник его стихов «Романцеро» и множество других произведений были написаны в «матрацной могиле».

Гейне как мыслитель не был особенно глубок или оригинален. Он скорее поверхностно участвовал в философских и теологических спорах. Он не совершил ничего, что напрямую повлияло бы на политику его времени. В прозе его талант был прежде всего сатирическим и полемическим. Он легко заводил врагов и без особенного труда сохранял их. Его стихи могли быть лирическими и живыми, а могли быть грубыми и скабрезными. Но что бы плохого ни говорили о Гейне, все, что могло бы погубить репутацию любого другого писателя, не делало его менее великим. Его дух, сияющий во всех его творениях, был неукротим.

Рассуждая о пространном эссе Гейне «К истории религии и философии в Германии», исследователь Й. П. Штерн писал, что «Гейне не обладал ни научным багажом, ни желанием написать нечто, под чем подписался бы респектабельный историк». Но, добавляет Штерн, «столь многое из этого правда и так много в книге блестящих, кажущихся очевидными и при этом весьма неожиданных мыслей, — что в ней содержится больше истины и здравого смысла по поводу некоторых важных аспектов немецкой истории и культуры, по поводу немецкого духа, чем в любой другой известной мне книге, — и все это сказано косвенно, недомолвками, и одновременно открыто, в величественном риторическом стиле». По поводу очерков Гейне Штерн говорил, что «только Ницше обладал сопоставимой силой». Сам Ницше считал Гейне величайшим лирическим поэтом Германии.

 

Гарри Гейне — так его звали до того, как к нему пришла слава, был старшим из четверых детей мелкобуржуазной еврейской семьи из Дюссельдорфа. Еврейство их было скорее сентиментального, чем религиозного свойства. Отец Гейне Самсон, обаятельный жулик, торговал тканями и в итоге разорился. Его дядя Соломон, гамбургский банкир, считался одним из богатейших людей в Германии — и немалую часть жизни Гейне с переменным успехом пытался заставить дядю материально поддерживать свою карьеру. Лучший биограф поэта Джефри Л. Сэммонс пишет, что Гейне «имел оплачиваемую работу всего шесть месяцев за всю жизнь».

Большое влияние в ранние годы жизни Гейне оказывала на него мать. У нее были большие планы на старшего сына, ни один из которых не осуществился. Сначала она думала, что он может сделать карьеру дипломата, затем банкира. Дядя Соломон устроил его в собственный текстильный бизнес. Русская пословица гласит, что «поэт всегда обманывает хозяина» — в случае Гейне это правда наполовину, потому что Гейне не обманывал дядю, но, рассчитывая на прибыль, чуть не разорил его. Он не обладал ни вкусом, ни тем более талантом к коммерции. Следующим шагом стало изучение права. Гейне занимался историей римского права и немецкой юриспруденцией в университетах Бонна, Берлина и Гёттингена и ужасно скучал. «У римлян, наверное, не осталось бы времени для завоевания мира, если бы им сначала пришлось изучать латынь», — писал он позднее о преградах, лежащих на пути к овладению этим языком Путевые картины. Идеи. Книга Ле Гран / Пер. В. Зоргенфрея // Гейне. Там же. Т. 4. С. 118.
. Юристом Гейне тоже не стал.

В 1825 году Гейне крестился в протестантизм, поскольку в то время в Пруссии евреям не разрешалось заниматься юриспруденцией, работать в университете и многое другое. Он назвал свое крещение «входным билетом к европейской культуре» Мысли, заметки, импровизации / Пер. Е. Лундберга // Гейне. Там же. Т. 9. С. 150.
, хотя впоследствии замечал, что «если бы в протестантской церкви не было органа, то она и вовсе не была бы религией» Путевые картины. Италия. II. Луккские воды / Пер. В. Зоргенфрея // Гейне. Там же. Т. 4. С. 268.
, и выражал сожаление, что позволил себе креститься, пусть даже для виду.

В Бонне Гейне повстречался с Августом Вильгельмом Шлёгелем, одним из крупнейших немецких литературных критиков той эпохи, который посвятил его в теорию романтизма и многому научил его в области немецкой поэтики, редактируя его юношеские стихи. В Берлине он слушал лекции Гегеля и вспоминал позднее, как тот рассуждал о Боге и богах и «боязливо оглянулся, но тут же как будто успокоился, когда заметил, что за ним стоял всего только Генрих Бер, подошедший, чтобы пригласить его на партию виста» Признания / Пер. П. Бернштейн и А. Горнфельда / Гейне. Там же. Т. 9. С. 114.
. Позднее он называл Гегеля «кругосветным путешественником в мире духа, бесстрашно проникшим до северного полюса мысли, где во льду абстракции замерзает мозг» Швабское зеркало / Пер. А. Горнфельда // Гейне. Там же. Т. 7. С. 157.
. Только после длительных размышлений Гейне пришел к выводу, что достиг истинного понимания гегелевской мысли — и отверг ее. Среди многочисленных анекдотов он любил рассказывать, что, лежа на смертном одре, Гегель якобы сказал: «“Только один меня понял”, но тотчас вслед за тем раздраженно прибавил: “Да и тот тоже меня не понимал”» К истории религии и философии в Германии / Пер. А. Горнфельда // Гейне. Там же. Т. 6. С. 109.
.

Несмотря на неудачи в заурядных профессиях, Гейне всегда твердо верил в свой поэтический гений. Первая слава пришла к нему после выхода первого сборника — «Книги песен», стихотворения из которого получили широчайшую известность, будучи положены на музыку, в том числе такими композиторами, как Роберт Шуман, Франц Шуберт и Феликс Мендельсон. (По некоторым оценкам, ранние стихи Гейне стали источником не менее 2750 музыкальных произведений.) До этого Гейне называл поэзию «прекрасным, но второстепенным делом» Письмо Карлу Иммерману. 24 декабря 1822 г. / Пер. Е. Закс // Гейне. Там же. Т. 9. С. 292.
и вскоре обратился к прозе, хотя большую часть жизни он писал и то и другое одновременно. В отличие от Т. С. Элиота, у Гейне поэтическая слава придавала дополнительный авторитет прозе.

Титульный разворот первого издания сборника стихотворений Генриха Гейне «Книга песен». 1827

Й. П. Штерн описывает его прозу как «уникальное сочетание юмора вечного балагура с изящным интеллектуальным остроумием гостя за идеальным столом для почетных гостей». Стерн писал, что «легкость касания, непринужденная чуткость медиума, быстрота наблюдений и мелодраматичные грани выразительности Гейне <…> совершенно беспрецедентны в анналах немецкой прозы». Венский журналист и острослов ХХ века Карл Краус критиковал прозу Гейне за некую новую неформальность и писал, что Гейне «развязал корсаж немецкого языка до такой степени, что теперь любой чиновник может ласкать ее грудь». Эрнст Павел, автор великолепной книги о последних годах жизни Гейне, которая называется «Умирающий поэт», справедливо считал, что «поэзия приносила Гейне славу, а проза — известность».

 

Описывая в своих «Мемуарах» юношеский поцелуй, которым он обменялся с дочерью профессионального палача, Гейне замечает, что «в это мгновение во мне вспыхнули огни тех двух страстей, которым я посвятил всю свою последующую жизнь: любовь к прекрасным женщинам и любовь к Французской революции» Мемуары / Пер. Е. Лундберга // Гейне. Там же. Т. 9. С. 252.
. Женщины для Гейне были объектом одновременно желания и презрения; он то превозносил их, то поносил — а иногда и то и другое одновременно. Луис Унтермайер в предисловии к переводу стихотворений Гейне цитирует две остроты поэта о женщинах: 1) «Я совсем не хочу сказать, что женщины лишены всякого характера. Упаси Б‑г! Наоборот, у них ежедневно новый характер» О Польше / Пер. А. Горнфельда // Гейне. Там же. Т. 5. С. 102‑103.
и 2) «Женщины способны делать нас счастливыми всего только на один лад, в то время как у них имеется тридцать тысяч способов сделать нас несчастными» Флорентийские ночи / Пер. Е. Рудневой // Гейне. Там же. Т. 6. С. 357.
.

Страдания неразделенной любви — главная тема ранней поэзии Гейне. «Madame, — однажды сказал он, — кто ищет моей влюбленности, должен третировать меня en canaille» Путевые картины. Идеи. Книга Ле Гран / Пер. В. Зоргенфрея. // Гейне. Там же. Т. 4. С. 110.
. Долгое время его главной неразделенной любовью считалась кузина Амелия — старшая из двух дочерей состоятельного дяди Соломона. В своем биографическом очерке «Ускользающий поэт» Джеффри Сэммонс убедительно опровергает эту теорию. Возможно, Гейне интересовался Амелией, а позднее и ее младшей сестрой Терезой, но его, скорее, привлекали деньги их отца, чем их красота или великодушие. Соломон Гейне поддерживал племянника Гарри всю жизнь; после его кончины содержание — которого, по мнению Гейне, никогда не хватало — продолжал выплачивать сын Соломона Карл.

Что касается разделенной любви в жизни Гейне, то о ней известно немного. Он был красив. На большинстве рисунков и живописных портретов, на которых он чаще всего представлен в три четверти, он похож на своеобразного еврейского лорда Байрона, только нос подлиннее и хромоты нет. В юности Гейне подражал Байрону и в поэзии, и в революционных устремлениях. В берлинских салонах его считали немецким Байроном.

Многие стихи Гейне, где не говорится о неразделенной любви, посвящены теме былых возлюбленных, которые оказались разочарованием. Вот характерное четверостишие:

 

Китти вянет! Эти щеки
С каждым днем теперь бледней.
И перед ее кончиной
Я расстаться должен с ней «Китти вянет! Эти щеки…» / Пер. П. Карпа // Гейне. Там же. Т. 2. С. 134. .

 

Все же, как считает Эрнст Павел, «истинная любовная жизнь Гейне представляется гораздо менее экстравагантной, чем ему хотелось, чтобы думала публика, — примечательная скрытность».

Лучшие стихотворения Гейне — сатирические, например о том, насколько Германия далека от Рима эпохи Брута. Другие — пророческие, например, в трагедии «Альманзор» есть строки как будто о Гитлере: «Там где книги жгут, там и людей потом в костер бросают» Альманзор / Пер. В. Зоргенфрея // Гейне. Там же. Т. 1. С. 211.
. По словам З. З. Правера, «он был способен уловить в своей эпохе тенденции, которые получат полное развитие лишь целое столетие спустя».

Гейне писал и эротические стихи, порой на грани непристойности. Вот, например, две строфы из его «Песни Песней»:

 

Распуколки розовые грудей
Отточены, как эпиграмма,
И несказанна цезура та,
Что делит груди прямо.

Плавные бедра выдают
Пластика‑маэстро;
Вводный период, закрытый листком, —
Тоже прекрасное место Песнь Песней / Пер. Ю. Тынянова // Гейне. Там же. Т. 2. С. 171.
.

Не смущала его и откровенная грубость, примером чему служит стихотворение «Кастрат»:

Кричат, негодуя, кастраты,
Что я не так пою.
Находят они грубоватой
И низменной песню мою «Кричат, негодуя, кастраты…» / Пер. С. Маршака // Гейне. Там же. Т. 1. С. 119. .

 

В возрасте 37 лет Гейне вступил в брак, который, в отличие от недоказанного романа с Жорж Санд, точнее всего было бы назвать невероятным. Он женился на 19‑летней продавщице Кресанс Эжени Мира. Эта француженка едва умела читать. В письме к матери Гейне писал: «Будь она поумнее, я бы меньше волновался о ее будущем. Что еще раз демонстрирует, что глупость есть Б‑жий дар, потому что вынуждает других заботиться о тебе». Матильда, как он ее называл, никогда не читала его сочинений, не очень понимала, что ее муж — известный писатель, и не знала, что он еврей. Попытки Гейне переделать свою жену в духе Генри Хиггинса, образовать и развить ее, очевидно, не увенчались успехам. Он не был уверен в ее верности и волновался, что с ней станет после его смерти. Она оставалась с ним все годы «матрацной могилы», и это была самая странная пара, которую только можно себе представить.

 

«Проблема с Гейне, — писал Эрнст Павел, — заключается в том, что ни одному его утверждению нельзя верить». Все в нем сложно, странно и неоднозначно. По словам редактора сборника статей, посвященных творчеству Генриха Гейне, Роберта К. Голуба, «Гейне — ненадежный источник информации о Гейне». Теофиль Готье, Сент‑Бёв, Жерар де Нерваль — все они говорили о противоречивом характере Гейне. Вот что пишет об этом Луис Унтермайер:

 

Немец, который мечтал о великой Германии и жил далеко от родины, проведя большую часть жизни во Франции. Гордый еврей, который стал протестантом и женился на католичке после того, как прожил с ней семь лет вне брака… Самый нежный из поэтов и одновременно один из самых горьких и скабрезных; урожденный романтик, который продемонстрировал призрачную пустоту романтизма. Циничный острослов и политический идеалист; журналист, берущийся за любую работу и неутомимый корреспондент газет — и одновременно страстный борец за счастье человечества.

 

Противоречивый дух Гейне ярче всего выразился в его отношении к собственному еврейству, которому посвящены многочисленные исследования, в числе которых и великолепная книга З. З. Правера «Еврейская комедия», вышедшая в 1986 г. При обращении Гейне, видимо, не руководствовался искренними религиозными убеждениями и оно не имело для него особенного значения, однако впоследствии он считал свое крещение довольно существенным событием. Его возмущала причина, которая заставила его креститься, — неравноправный статус евреев в Пруссии. Гейне был одновременно немцем и евреем, но истинной его религией была та, которая сулила людям свободу. (Позднее он сердился по поводу обращения Феликса Мендельсона: «Если бы мне повезло родиться внуком Мозеса Мендельсона, я бы не стал пускать свои таланты на то, чтобы класть на музыку мочу Агнца».) Но хотя сам Гейне никогда не исповедовал иудаизм, он так и не отказался полностью от своего еврейства.

Всю жизнь Гейне боролся с религией. В юности, еще в Германии, он был членом группы, которая называла себя «Обществом культуры и науки евреев» (Verein für Kultur und Wissenschaft der Juden) и считала своей задачей сохранение еврейского наследия и слияние его с современной наукой и просветительскими ценностями. Его волновал не столько иудаизм, сколько гражданские права евреев. Больше всего он ненавидел антисемитизм, который называл ненавистью к евреям со стороны «низшей и знатной черни» О французской сцене / Пер. А. Федорова // Гейне. Там же. Т. 7. С. 281.
. Предметом, если не темой многих его стихотворений зрелого и позднего периода стал невежественный антисемитизм, царящий во всем мире.

Гейне презирал давление ассимиляции, без которой евреи Германии не могли быть приняты в обществе. Ему больше нравились местечковые евреи Польши при всей их отсталости, чем печально ассимилированные, но лишенные целостности евреи Германии, которые носят самую модную одежду и цитируют второсортных писателей, но при этом они не настоящие немцы и не настоящие евреи. В польских евреях и в иудаизме вообще Гейне восхищало то, что, в отличие от греков и римлян, привязанных к своей земле, и других народов, сохранявших верность своим государям, евреи «искони были преданны только закону и абстрактной мысли <…> почитают в качестве высшего начала <…> закон» Девушки и женщины Шекспира / Пер. Е. Лундберга // Гейне. Там же. Т. 7. С. 387.
и сделали Библию «их отчизной» Людвиг Берне / Пер. А. Федорова // Гейне. Там же. Т. 7. С. 36.
. Но при всем сочувствии к своему народу он не мог полностью отдаться иудаизму: «Это было бы отвратительно и мелко, если бы я, как люди говорят обо мне, стыдился бы своего еврейства, но не менее смешно было бы, если бы я называл себя евреем».

Гейне считал, что он как «прирожденный враг всех позитивных религий никогда не назовет себя паладином религии, которая первая провозгласила неравноценность людей, что причиняет нам теперь столько страданий» Письмо Мозесу Мозеру, 23 августа 1823 г. / Пер. Е. Закс // Гейне. Там же. Т. 9. С. 330.
. В своих «Признаниях» он писал, что многие годы не отдавал должного евреям, ослепленный восхищением эстетизмом эллинов: «Я вижу теперь, что греки были лишь прекрасными юношами, евреи же всегда были мужами, могучими, непреклонными мужами, и не только в былые времена, но и до сего дня, несмотря на восемнадцать веков гонений и страданий» Признания / Пер. П. Бернштейн и А. Горнфельда // Гейне. Там же. Т. 9. С. 122.
.

В поисках истинной веры Гейне отверг христианскую религию, потому что в организованной форме она «убила более жизнерадостных богов» и была «слишком возвышенна, слишком чиста, слишком хороша для этой земли» К истории религии и философии в Германии / Пер. А. Горнфельда // Там же. Т. 6. С. 69.
. Кроме того, он говорил, что «Никогда еврей не поверит в Б‑жественность другого еврея». Он считал, что «лишь до тех пор, пока религии имеют соперниц и больше подвергаются преследованиям, чем сами преследуют, они величественны и почтенны» Идеи. Книга Ле Гран / Пер. В. Зоргенфрея // Гейне. Там же. Т. 4. С. 353.
, и «как в промышленности, так и в религиях вредна система монополии; свободная конкуренция сохраняет их силу, и они лишь тогда вновь расцветут в блеске своего первоначального величия, когда будет введено политическое равенство культов, так сказать, промышленная свобода для богов» Там же. С. 354.
.

Но все же он писал: «…с юных лет я видел, как религия и сомнения могут жить бок о бок, не порождая лицемерия». Гейне никогда не называл себя атеистом и с насмешкой говорил о «монахах атеизма» Признания / Пер. П. Бернштейн и А. Горнфельда // Гейне. Там же. Т. 9. С. 108. , под которыми он подразумевал тех, для кого атеизм превратился в объект фанатичной веры. Позднее, лежа на одре болезни, он говорил, что обрел Б‑га, хотя это удалось ему без помощи институционализованной религии. «Религиозный переворот, который произошел во мне, — писал он своему издателю Юлиусу Кампе, — носит рассудочный характер, — его осуществил мои разум, а не блаженная чувствительность, и постель больного здесь, в сущности, ни при чем. В этом я твердо убежден» Письмо Юлиусу Кампе, 1 июня 1850 г. / Пер. Е. Закс / Гейне. Там же. Т. 10. С. 253.
. Говоря о боли, которая сопровождала его недуг, он писал младшему товарищу Гансу Лаубе: «…если я в самом деле верую в Б‑га, то не всегда во всеблагого. Десница этого великого мучителя животных тяжко гнетет меня» Письмо Генриху Лаубе, 12 октября 1850 г. / Пер. Е. Закс / Гейне. Там же. Т. 10. С. 261.
. Позднее он добавлял, что мог бы «подать на Б‑га жалобу за то, что он так дурно со мной обращается».

Шарль Глейр. Гейне в своей постели во время болезни. 1851

Законодатель Моисей занимал почетное место в пантеоне Гейне. Так же как и Мартин Лютер, самый немецкий из немцев, «он был одновременно мечтательным мистиком и человеком практического действия. У его мыслей были не только крылья, но и руки; он говорил и действовал» К истории религии и философии в Германии / Пер. А. Горнфельда // Гейне. Там же. Т. 6. С. 42.
. В этом же пантеоне присутствовал еще один Моисей — Мозес Мендельсон, который «ниспроверг авторитет талмудизма и основал чистый мозаизм» Там же. С. 85.
. Там же был и Гёте, который в качестве художника «держит перед нею [природой] зеркало, или — лучше сказать — он сам зеркало природы» Италия. I. Путешествие от Мюнхена до Генуи / Пер. В. Зоргенфрея // Гейне. Там же. Т. 4. С. 213.
.

Такой выбор героев был продиктован свойственным Гейне видением человечества. «Я верю в прогресс, — писал он в “Истории религии и философии в Германии”. — Я верю, что человечество создано для счастья, и я, следовательно, более высокого мнения о божестве, чем все эти набожные люди, воображающие, будто Б‑г создал человечество только для страдания. Уже здесь, на земле, хотел бы я, при благодатном посредстве свободных политических и промышленных учреждений, утвердить то блаженство, которое, по мнению набожных людей, воцарится лишь на небесах в день страшного суда» К истории религии и философии в Германии / Пер. А. Горнфельда // Гейне. Там же. Т. 6. С. 25.
. В этой вере было, возможно, больше еврейского, чем Гейне мог себе представить. Живший в XIX веке еврейский историк Хайнц Грец писал: «…иудаизм — религия не настоящего, а будущего», которая смотрит «вперед, к идеалу будущего века <…> когда знание Б‑га и царство справедливости и довольства объединит всех людей узами братства».

 

В юные годы сам Гейне считал мир полем битвы между разумом и духом и видел себя на стороне разума. Его дух был свободен, он сам определял это так: всякий, «в ком есть сила и прямодушие, обязан мужественно вступать в борьбу с надутой скверной и с несносно кичливой посредственностью» Письмо Вильгельму Мюллеру, 7 июня 1826 г. / Пер. Е. Закс // Гейне. Там же. Т. 9. С. 414.
. Павел считал, что Гейне «всегда был скорее бунтовщиком, а не революционером, неверующим, а не пророком, ни на секунду не перестающим быть скептиком».

Сам Гейне называл себя монархическим республиканцем или в иные дни — республиканским монархистом. Он верил в свободу и возможность счастья для всех людей. И все же он не доверял большинству людей, широким массам обывателей, в чьих мечтах не было места поэтам или поэзии. Воображая себе грядущее коммунистическое будущее, он представлял, что «из моей «Книги песен» бакалейный торговец будет делать пакетики, в которые станет насыпать кофе или нюхательный табак для старух будущего» Лютеция / Пер. А. Федорова // Гейне. Там же. Т. 8. С. 12.
. Он всегда гораздо точнее высказывался о том, что он презирал, чем о том, что любил; он не способен был возглавить партию или даже присоединиться к ней; изгнанник, поэт, еврей — Генрих Гейне был абсолютным аутсайдером.

Из всех литературных произведений Гейне больше всего любил «Дон Кихота». Он вспоминал, как впервые прочел великий роман Сервантеса ребенком, ничего не понимая в иронии этого испанского писателя, и как его огорчали поражения, которые одно за другим обрушивались на рыцаря печального образа. Позднее, научившись ценить иронию, он не перестал любить Дон Кихота и даже стал считать самого себя Дон Кихотом — правда, Гейне считал, что они действуют «с целями совершенно различными»:

 

Мой коллега принимал ветряные мельницы за великанов, я же, наоборот, в наших нынешних великанах вижу только хвастливые ветряные мельницы; кожаные мехи для вина он принимал за могучих волшебников, я же вижу в наших теперешних волшебниках только кожаные мехи для вина; он принимал нищенские харчевни за некие замки, погонщиков ослов — за кавалеров, скотниц — за придворных дам, я же, наоборот, считаю наши замки притонами сброда, наших кавалеров — погонщиками ослов, наших придворных дам простыми скотницами; как он принял кукольную комедию за государственное действо, так я считаю наши государственные действа жалкими кукольными комедиями, но так же, как и храбрый ламанчец, я врубаюсь в это деревянное царство! Италия. III. Город Лукка / Пер. А. Федорова // Гейне. Там же. Т. 4. С. 331.

 

Донкихотство вообще Гейне называл «самым ценным в жизни». Ведь мир, населенный одними Санчо Панса, будет миром всеобщей серости, обывательства, разумным, но невероятно скучным и тоскливым — тогда как «это донкихотство окрыляет для смелых полетов весь мир со всем, что в нем философствует, музицирует, пашет и зевает!» Там же. С. 356.
. Настоящие Дон Кихоты появляются нечасто, но уж если такой человек появится, он найдет в жизни больше возможностей и тем самым оживит ее и расширит. 17 февраля 1856 года Генрих Гейне переместился из матрацной могилы в земляную — на парижском кладбище Монмартр. Когда умирающего спросили, хочет ли он, чтобы ему позвали священника, он ответил, что не нужно: «Dieu me pardonnera. C’est son métier» Бог простит меня. Это его ремесло (франц.).
. Он всегда будет принадлежать к небольшой, но столь насущно необходимой породе Дон Кихотов. Пусть последними словами станут его собственные стихи:

 

Дитя, я поэт немецкий,
Известный в немецкой стране.
Назвав наших лучших поэтов,
Нельзя не сказать обо мне «Когда выхожу я утром…» / Пер. С. Маршака // Гейне. Там же. Т. 1. С. 91. .

 

Оригинальная публикация: Wit, Exile, Jew, Convert, Genius

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

«Где сожгли книги, со временем будут сжигать и людей»

Немецкие поэты Нового времени время от времени выражали восхищение исламской культурой, как, например, сделал Гете в своем «Западно-восточном диване», но плач Гейне по погубленному исламу Гранады заметно выделяется в этом ряду. Дело не только в его способности к сочувствию угнетенным или в его необыкновенной проницательности в области человеческих отношений, но и, возможно, в наибольшей степени, дело в его противоречивой идентичности – идентичности первого немецко-еврейского интеллектуала, вступившего в «Республику писем».

The New Yorker: Невероятное родство «Бэмби» и «Превращения» Кафки

Начиная с Генриха Гейне в начале XIX столетия и вплоть до австрийского литератора Феликса Зальтена на пороге Второй мировой войны целый ряд немецко‑еврейских авторов писали истории о животных, похожих на людей. По большей части образы животных отражают судьбу европейского еврейства, не вдаваясь в особые аллегории, хотя нередко возникает большое искушение читать их как аллегории.