Материал любезно предоставлен Tablet
28 июня известному американскому актеру, режиссеру и сценаристу Мелу Бруксу исполнилось 100 лет
Спросите американцев — ну ладно, евреев, ну ладно, большинство евреев, ну ладно, хотя бы некоторых евреев — старше 60 лет, кто самый смешной человек на свете? Вам ответят: «Мел Брукс». Брукс — последний великий еврей Голливуда, и когда его не станет (киноре , лет через 20, не раньше), что‑то умрет вместе с ним. Возможно, он последний великий еврей Америки, и точка, помесь кишиневского шойхета с вильямсбургским гонофом , чей насмешливый голос поневоле вызывает улыбку и утешает сердца: что‑то он сейчас сказанет?
Все началось в Европе: Брукс — он родился в Америке — вслед за братьями ушел в армию и в 1945 году участвовал в Берлинской наступательной операции. Именно война, по словам Мела, помогла ему глубже осознать, что значит быть евреем. В исчерпывающей биографии Патрика Макгиллигана «Смешной человек» он говорит: «Я знал, что Гитлер творил с евреями, и поэтому верил: эта война — правильная и справедливая». Он рассказывает, как в армии во время обучения, не раздумывая, набросился на сослуживца, который обозвал его грязным евреем: Мел был «крепким евреем из Бруклина» и гордился этим. К концу службы он смешил однополчан экспромтом, который впоследствии стал его фишкой: Адольф Гитлер с усиками из расчески по‑немецки несет какой‑то горячечный бред.
После возвращения в Нью‑Йорк и по сей день он рассказывает миру о еврейском гневе и гордости. Всенародно. Эти его рассказы стали настоящим подарком для миллионов людей, как евреев, так и неевреев, а для нас, евреев, в особенности — нас‑то эти шутки не просто смешили, нам они западали в душу и даже как‑то помогали стать чище, набраться смелости принять, что и ты еврей.
В 1950‑х годах Мел писал сценарии для Сида Сизара , но настоящий успех пришел к нему лишь в 1960‑м после выхода комедийного скетча «2000‑летний человек», в котором Брукс играет вместе с Карлом Райнером, своим другом. Райнер берет интервью у героя Мела, древнего человека: шутка в том, что тот изъясняется как продавец лосося из Нижнего Ист‑Сайда образца 1925 года. Их разговор тем уморительнее, что на вопросы Райнера «2000‑летний человек» отвечает не как древний израильтянин, а скорее, как ваш двоюродный дедушка Соли. В 1961 году в «Шоу Эда Салливана» Брукс, тая от восторга, точно воск, воспевает достоинства восковой бумаги, «величайшего изобретения человечества». Когда его спрашивают, а как же космос, он отвечает: «Славно. Даже хорошо. Освоение космоса — чем плохо».
В интервью Макгиллигану Карл Райнер объяснил, почему они так долго не показывали свой скетч публике. «Поймут ли его белые протестанты англосаксонского происхождения? Рассмешит ли старик‑еврей христиан? Возмутятся ли “наши люди” из‑за идишского акцента?»
Неизвестно, как восприняли идишский акцент евреи, но христиане были в восторге. В том числе и королева Елизавета. «Если уж он понравился главной шиксе в мире, значит, дело в шляпе», — вспоминал Райнер.
Фильмы Брукса, совокупность его работ, благодаря которым он стал американской легендой, смешные, иногда трогательные, всегда неожиданные, а потому зачастую дико неровные попытки воплотить на экране свой ид до последнего биссела . Большая часть этого ид говорит на тайном умирающем языке. Порой это просто идиш, но чаще нечто большее: чувствительность «ост‑юден», как надменные австрийские евреи называли своих восточноевропейских собратьев.
В «Сверкающих седлах» герой Брукса, вождь индейцев, вдруг ни с того ни с сего переходит на вполне беглый идиш, причем зрителям его не переводят. Догадайтесь, мол, сами, а не хотите, так и гей какен офн ям . К 14‑й минуте фильма «Всемирная история, часть первая» чернокожий еврей, римский раб, исполняет перед восторженной толпой «Хава нагилу», и далее на парусе корабля, на котором хорошие парни уплывают в Святую землю, мы видим эмблему израильской авиакомпании «Эль Аль».
«Робин Гуд: Мужчины в трико» — не лучший фильм Брукса, но лучшие моменты в нем связаны с евреями. К примеру, когда главный герой вваливается на пир и швыряет мертвого кабана на стол перед узурпатором принцем Джоном (в исполнении Ричарда Льюиса), тот отворачивается и бормочет: «Трефное». Эпизод продолжается, словно он ничего и не говорил, но я хохотал, хлопая ладонью по столу.
Потом Мел ни с того ни с сего является Робину и его честной компании в образе путешествующего раввина — в полном хасидском облачении. Робин спрашивает, кто он такой, а Брукс отвечает с безупречным акцентом: «Я раввин Тухман, поставщик вина для богослужений и непревзойденный моэль». Честнáя компания приветствует его: «Здравствуйте, рабби», он в ответ приподнимает шляпу: «Здравствуйте, мальчики». «Мальтшики», выговаривает Мел: порой так называл нас отец, подражая старикам — узникам Холокоста, среди которых в чикагском Вест‑Сайде прошло его детство. В фильме о Робине Гуде этот акцент звучит уморительно. Рабби Тухман с помощью морковки и мини‑гильотины объясняет, чем занимается моэль, и решает помочь «мальтшикам» фершикеред священным вином.
И nbsp;ведь есть еще безумные, идиотские, великолепные «Космические яйца». Впервые я посмотрел их лет в восемь или девять. Лорд Шлем и майор Говнюк говорят сами за себя, но даже в том возрасте до меня дошли шутки вроде «странно, на жидовку она не похожа», и я полюбил эпизоды с участием Йогурта, этого Йоды Борщового пояса. Когда герои входят в пещеру Йогурта, Дрист (в исполнении Джона Кэнди ) говорит своей спутнице, пародии на С‑3РО: «Похоже на храм Судьбы!», на что та отвечает: «Да уж, явно не храм Дома Израиля».
Прелесть всех этих реплик в том, что они совершенно избыточны. Они не развивают сюжет. Таково свойство этого дара, почему нет?
Разумеется, встречаются в фильмах Брукса и более целенаправленные шутки. Так, в 92‑минутной «Всемирной истории, часть первая» Мел уделяет 8 минут 34 секунды блестящему эпизоду об инквизиции. На исторические темы шутили миллионы комиков‑евреев, но им бы в голову не пришло поставить музыкальный номер о том, как инквизиция пытала испанских евреев. Не в пример Мелу. Великолепная песня и танец изобилуют пугающими подробностями. «Сижу я, кур щиплю и перья тереблю, как вдруг — ну что такое! — ломают стену гои! Не потрудясь представиться, берут меня за яйца и крутят их, как мячик для пинг‑понга! Больно мне и не до смеху: срам торчит всем на потеху!» Интересно, сколько народу узнало из этого язвительного фарса об испанской инквизиции, а если тема всерьез заинтересовала, то и о сефардах?
Ярое стремление Брукса евреизировать любое произведение искусства ярче всего проявилось в римейке фильма Эрнста Любича «Быть или не быть», премьера которого состоялась 6 марта 1942 года, месяца через полтора после Ванзейской конференции , утвердившей «окончательное решение вопроса» об оставшихся европейских евреях. Я смотрел обе версии: картина Любича — талантливая дерзкая сатира, скорее злая, чем смешная, главные герои — чета известных польских актеров в оккупированной Варшаве. Они оказываются втянуты в деятельность польского и британского подполья, в результате чего возникают забавные казусы; с помощью условностей театра режиссер высмеивает абсурдную природу Третьего рейха.
В оригинале о евреях ни слова — за исключением разве что некоего Гринберга, актера из труппы, он играет Шейлока в одном из ключевых эпизодов, ближе к финалу, но и тогда в знаменитой речи вместо «Да разве у жида нет глаз» мы слышим: «Да разве же у нас нет глаз» и т. п. Так обстояли дела в 1942‑м — а может, просто в Голливуде боялись упоминать о евреях.
В версии Мела о евреях не просто упоминают — подчеркивают этот мотив. Фильм снят в его фирменном стиле: вместо глубокой драмы театральной труппы — водевильный танцующий Гитлер. Лучше всего эту стилистику передает новая строчка из нового фильма: «Приятно снова дышать воздухом гестапо».
К прежним героям добавились персонаж‑гей и семья евреев‑беженцев, прячущихся в подвале театра. По мнению Макгиллигана, биографа Брукса, тот ввел персонажа‑гея по имени Саша с целью компенсировать собственные бестактные шутки о гомосексуалистах, которые он не раз себе позволял. В одном из эпизодов Саша жалуется героине Энн Бэнкрофт , что вынужден носить «розовый треугольник», а потом эсэсовцы «едва не отправляют его в лагерь», но герой Брукса успевает его спасти. Мораль тяжеловесная, но шутки Мела никогда не отличались тонкостью.
Семья евреев‑беженцев — прием тоже довольно‑таки топорный. «Быть или не быть» вовсе не собирается обличать ужасы Шоа. Однако же показывает их. Герои носят желтую звезду. Они боятся. И Брукс изыскивает способ их спасти: герои набиваются в самолет, как клоуны в цирковой автомобильчик.
В кульминационный момент, когда актеры, переодетые клоунами, бегут по залу к выходу из театра, битком набитого нацистами, одна старуха, не выдержав напряжения, вдруг застывает как вкопанная. Она так боится нацистов, что у нее отнимаются ноги, она плачет, дрожит. «Клоунов» вот‑вот разоблачат. Но тут ее товарищ вытаскивает желтую звезду, пришпиливает к ее груди и глумливо кричит: «Juuuuden!» , и зал, конечно же, взрывается хохотом. Актер сыграл на том, что нацисты ненавидят евреев, и эта хитрость подействовала: нацисты решают, что это часть клоунады, и Juuuuden убегают. Эпизод получился сильный, искренний и от этого не менее жуткий. Мел коротко и ясно уже в наши дни в очередной раз посылает куда подальше Германию — а заодно и тех, кто к 1983 году успел позабыть, какие страдания выпали на долю евреев, или склонен обобщать — мол, тогда всем приходилось туго.
В фильм не вошел фрагмент, в котором Гитлер читает рэп, — видимо, Брукс счел его второстепенным рекламным трюком. Этот клип очень похож на She’s a Bad Mama Jama (She’s Built, She’s Stacked) Карла Карлтона (вольно название песни можно перевести так: «Она баба что надо (все при ней, есть за что подержаться)»): те же ритмы раннего хип‑хопа, тот же пошловатый стиль позднего диско. Такое ощущение, что клип Брукса снимали в декорациях «Трона» . Характерная строчка из песни: «Как Шалтай‑Болтай в сказочке про Алису, страны падали под напором нацистов. В Дании, Польше, Голландии, Бельгии ездили танки, солдаты бегали». Бред какой‑то. Однако он вызывает у меня то же чувство, что и эпизод с испанской инквизицией из «Всемирной истории, часть первая»: благодарность Бруксу за его еврейскую крепость.
И резок Мел не только в своих произведениях. В интервью он тоже высказывается — и очень жестко — на еврейские темы, как минимум года с 1975‑го, если не раньше.
В том году он как раз дал подробное и очень смешное интервью журналу Playboy. В ответах 75 раз встречается слово «еврей» или «еврейский». Так, он рассказывает, что в детстве знал о евреях.
Когда я был маленький, я не понимал, кто такой еврей в большом мире. Я знал, кто такой еврей в Вильямсбурге. Разносчик, заячья душа, всего боится. О евреях в большом мире мне рассказывали разные, совершенно противоречивые вещи. Во‑первых, я слышал, что все они коммунисты и свергают правительства разных стран. В старших классах школы я думал, что у еврея одна задача в жизни — свергнуть все, какие есть, правительства. Еще мне рассказывали, что евреи капиталисты, у них все золото и все банки, и их задача — убить всех социалистов и радикалов. В общем, так я и не понял, в чем же задача еврея. Убить капиталистов и забрать их деньги? Нет, ведь тогда я убью евреев. Значит, искоренить радикалов, чтобы они не отобрали у нас деньги? Тоже нет, ведь я снова убью евреев. Полная неразбериха. НО (вскакивает на ноги) ХВАТИТ О ЕВРЕЯХ! Я БОЛЬШЕ НИ СЛОВА НЕ СКАЖУ О ЕВРЕЯХ! Я НЕ СКАЖУ НИ СЛОВА ВООБЩЕ НИ О ЧЕМ!
Тогда же в шоу Карсона он рассказал Джонни о провальном предпремьерном показе «Сверкающих седел» для высшего руководства киностудии, которое разрешило выпустить фильм на экраны. Брукс описывает Джонни, как они смотрят фильмы: «Эти вот клиницисты, профессионалы, они не смеются, как евреи, от радости, или как немцы, когда убивают кого‑то…» Можете себе представить, чтобы сейчас в эфире вечернего шоу кто‑то сказал что‑нибудь в этом роде?
Карсон приглашает следующую гостью, актрису Сьюзан Блейкли , берет у нее интервью. Мел постоянно перебивает и, когда Блейкли признается, что родилась в Германии от служившего там американского солдата, Брукс в очередной раз вмешивается в разговор. «Wie gehts dir heute nacht?» — бормочет он. «Вы не любите немцев?» — спрашивает Блейкли. — «Я их ненавижу». Сьюзан смеется. «На самом деле я ненавижу только нацистов, — добавляет Мел, — и только в черно‑белых фильмах тридцатых годов, ребенок есть ребенок, что с него взять». Карсон уточняет у Блейкли, действительно ли Мел произнес фразу по‑немецки, и выясняется, что да. «Еще я знаю “Хайль Гитлер”», — добавляет Брукс. Карсон смеется и говорит: «Не надо».
И таким примерам нет числа. В 2001 году, когда Бруксу вручали премию «Тони» за мюзикл «Продюсеры», он поблагодарил «Гитлера» и «фалангу, лавину евреев с их талантами и деньгами, но самое главное — с их душой и любовью к театру». Он хочет, чтобы зрители узнали, кто создал этот мюзикл, побивший все рекорды (можно подумать, они сами не догадались). Даже победив, он не складывает оружия.
Когда я вижу, как Мел Брукс в свои годы по‑прежнему достает эту дурацкую расческу и делает «хайль», я чувствую, что меня любят и признают. Видите ли, у меня было своеобразное детство. Полным‑полно призраков.
Я частенько слышал, как отец напевал «Deutschland, Deutschland Über Alles» — и тихонько, и громко, наедине с собой. На простые вопросы порой отвечал язвительным и пылким: «Да, мой фюрер!», приложив два пальца левой руки к верхней губе, едва ли не засунув их в нос, а правую вытянув перед собой на уровне плеч, но расслабив запястье. И чуть отклонялся назад для комизма. «Что хотеть мой фюрер?» Или, если мы дерзили, одергивал нас: «Как вы смеете так разговаривать с фюрером?» «Фюрером» мог быть кто и что угодно, даже неодушевленные предметы. Когда мы куда‑нибудь собирались, отец говорил не «пора идти», а рявкал на манер эсэсовца: «Raus Juden! Juden, Raus!» И разумеется, в детстве я пел эту песенку, «Haben Sie Gehört Das Deutsches Band?» , ухитряясь вовремя вступать с «бах, бум, бах, бум, трах‑тарарах». О том, что она из «Продюсеров», я узнал позже.
Не знаю, могут ли пародии на нацистов защищать психику других детей и внуков Аушвица. Не так‑то много их среди моих знакомых. Откуда потомки у пепла? Но в нашем безжалостном, невротичном доме и отец, а впоследствии и мы с братьями, беспрестанно высмеивая нацистов, справлялись с таящимися в нас гигантскими яростными призраками. Вдобавок так мы чувствовали себя ближе к отцу, который явно мучился.
В 2013 году Мел сказал Марку Мэрону , что еврейский юмор проистекает из страха. «Страх всегда таится где‑то рядом, он порождает волю к жизни, энергию, драться или бежать — вот удел каждого еврея».
В интервью журналу Playboy Брукс объясняет: страх смерти питает все, что он делает.
Мое жизнелюбие основывается на невероятном страхе смерти. Своими шутками я словно бы говорю смерти: «Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!» «Ну и ладно, — отвечает смерть. — Он никак не угомонится, вечно чем‑то занят. Лучше я дождусь того, кто сидит тихо, клюет носом. Им‑то я и займусь. А с этим что толку связываться? Хлопот не оберешься, такого еще поди уведи». Смерть же нас уводит через дверцу. «С этим придется повозиться, — говорит себе смерть. — Некогда мне». Большинство людей боятся смерти, я же просто ненавижу ее! Мои шутки — это крик, протест против прощания.
Вот уже почти 100 лет Мел Брукс кричит и протестует против смерти, заставляя нас хвататься за животы от хохота. Одно из следствий этого протеста (и не случайное) — рост чувства собственного достоинства евреев после всего, что им пришлось перестрадать. Как и Мел, множество самых разных евреев весь ХХ век протестовали против прощания. В отличие от Голливуда 1940‑х и многих наших современников Мел не забыл о протестовавших. Мне трудно придумать более щедрую награду для них, для нас, для меня и моего отца, чем Мел с его усиками из расчески, рассказывающий с нелепым, лающим немецким акцентом свои истории.
С днем рождения, Мел.
Оригинальная публикация: The Funniest Jew on Earth
Разговор с Мелом Бруксом
Еще один голливудский фильм, в котором высмеивается нацизм
