СЛЕД В ИСТОРИИ

Профессор на мушке

Анатолий Найман 20 мая 2021
Поделиться

Десять лет назад, не дожив года до 90-летия, в Иерусалиме умер Иоэль Вейнберг. Он был крупный востоковед, гебраист, историк, профессор Иерусалимского университета. Мы с ним были родня, я знал его с детства. Формально родня не близкая, но мамина часть семьи была выбита почти вся Холокостом — я об этом уже писал, — так что оставшиеся в живых очень ценили и поддерживали родственные отношения, даже далекие. Он был женат на маминой двоюродной сестре, младшей. Старшая к тому времени была замужем за Шимоном Берманом, врачом-акушером. Оба были незаурядными фигурами — для меня — подростка, юноши и молодого человека постоянно притягательными. Они выделялись — яркие, необычные, талантливые. Мои воспоминания о них в более поздние, зрелые годы только укрепили мой интерес, любовь и уважение к ним.

Иоэль Вейнберг

Я делаю упор на собственные впечатления, на след, который они оставили во мне, потому, что их достижения — одного в исторической науке, другого в медицине, — будучи перечислены, делают их похожими на других ученых и докторов, более, так сказать, безликими. Главные работы Вейнберга — библеистические. К ним примыкают исследования по древнееврейской и, шире, ближневосточной истории и литературе. Его 4-частное «Введение в Танах» рассматривает базовые проблемы и современное состояние библеистики. «Рождение истории» — книга об особенностях ближневосточной исторической мысли, о подходах к ее изучению, о ее модели мира. Знакомые ориенталисты, не знавшие о моем с ним родстве, иногда упоминали о нем как о большой величине. Преподавать он начал в конце 1940-х, за следующие. 30 лет, несмотря на открытый зажим евреев, становился доцентом, профессором, завкафедрой. Год был ректором (первым) Открытого еврейского университета в Риге. Затем эмиграция в Израиль, где с 1994 года он профессор отделения Библии и Древнего Востока.

Путь достойный — так же, как его свояка, ставшего в Латвии общепризнанным авторитетом в акушерском деле (если угодно, искусстве). Но подобные карьеры делали, сравнимые места занимали и другие. Не опережение движущихся в одном с тобой направлении производит впечатляющий эффект, а сопротивление общему потоку, если направление тебя не устраивает. Успехи мы ценим, но горячего чувства они в нас не вызывают. Живые судьбы, характеры, поступки — иное дело. Девятнадцати лет Вейнберг был загнан в Рижское гетто. В 21 отправлен в концлагерь, перевезен в другой, третий (один из них Бухенвальд), в 23 бежал, был пойман, но уже кончалась война, его не успели казнить. Он был крепок, выше среднего роста, спортивный, в семье говорили: «У Йолы арийская внешность». Он знал языки, в еврейской гимназии, которую он кончил, этому хорошо учили, да и вообще в Риге немецкий был вторым языком. Он был сдержан, немногословен, говорил быстро и коротко. После войны одолел весь университетский курс за год.

Доктор Берман тоже говорил и читал на нескольких языках. Он окончил медицинский факультет немецкого Карловского университета в Праге. Однажды мы с ним заговорили о «Мефисто» Клауса Манна, тогда только что вышедшем по-русски, я что-то сказал о качестве перевода, он отозвался в недоумении: «Какого перевода?» Роман был в его библиотеке, но, естественно, по-немецки. В другой раз я спросил, насколько, когда он жил в Праге, там жива была память о Кафке. Он сказал, что в те дни Кафку знал узкий круг, были, прибавил он, писатели не менее талантливые, и назвал два имени, кажется, Вельча и Лангера. Я услышал в этом отголоски мнений интеллектуальной еврейской общины Праги конца 1920-х, почувствовал атмосферу и вкусы его молодости.

«Доктор Берман» называла его половина женщин Риги. Иногда фраза звучала: «Доктор Берман, вы меня, конечно, не помните, но я у вас рожала». Два-три раза они с тетушкой приглашали меня в ресторан: первое, что он делал войдя, — звонил в свою больницу сообщить, где находится. В рыбацкой деревне, где он нас навестил (мы жили там каждое лето), телефона не было, мы сразу поехали в соседнюю, где был, а там шло гулянье, пьяный амбал преградил нам дорогу — и в ту же секунду был сшиблен с ног женой, не уступавшей ему в размерах, которая кричала по-латышски: «Доктор Берман, простите моего барана (текис), давайте я вас провожу!» — и слезы восторга, виноватости и ярости стояли в ее глазах. У него был «москвич-407», такая колымажка, на главной площади его остановил капитан ГАИ, взял под козырек, отчеканил: «Доктор Берман, жена беременна, двое у нас уже есть — что посоветуете?» В эвакуации он со всеми своими языками и европейским дипломом был назначен в обычную деревенскую больницу Саратовской области.

Он умер от рака, и каждый год в день смерти мы, несколько человек, сходились у его могилы. Один раз я приехал ближе к вечеру, там оказался только Йола. На всем кладбище, кроме нас, был еще один посетитель, метрах в тридцати. Йола внимательно поглядел в его сторону, пробормотал: «Это интересно», — и, когда тот отлучился за водой, подошел взглянуть на имя на камне. Вернулся, произнес, как мне показалось, удовлетворенно: «Да. Это капо моего барака. Могила его жены». Я сказал: «И?..» Он: «И ничего. Мне говорили, что он в Риге. Как-то у него обошлось».

Из впечатлений ранних самое внушительное — и самое мне дорогое — относится к началу 1950-х. Он приехал в Ленинград, остановился у нас. Мы жили в подвальной, с кухней без окон, однокомнатной квартире. Зато отдельной — невероятная в те дни редкость. Он привез диссертацию, «Образование провинции Азии», чтобы отдать на отзыв в университет. Ему вернули ее на доработку по причине малого количества ссылок на труды Сталина. Утром, собираясь в школу, я вышел на кухню поставить чайник, горела электрическая лампочка, он сидел за столом над рукописью в переплете, вокруг валялись вынутые из нее листы, в оставшиеся он что-то вписывал. Черновик получил условное одобрение, защиту наметили на 1953 год. Он приехал вскоре после смерти Сталина, ссылок на бывшего вождя оказалось слишком много. Утренняя картинка повторилась: всю ночь он вымарывал цитаты, вырывал листы, вставлял новые. Машинистка успела перепечатать к сроку, он защитился.

Похоже, так задумано — людей унижать, погонять, держать на мушке. Тогда открывается их настоящая цена.

(Опубликовано в газете «Еврейское слово», № 535)

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

«Лейка» и евреи

За всемирной популярностью «Лейки» как инструмента творческих людей стояла семейная, заботившаяся об интересах общества фирма, которая в нацистский период проявила редкостное милосердие, добросердечие и скромность. «Э. Лейц инк.», разработчик и производитель самого прославленного немецкого фотоаппарата, спасла своих евреев. А Эрнст Лейц II, протестант по вероисповеданию, патриарх со стальным взглядом, возглавлявший эту фирму, капиталы которой строго контролировались семьей, во времена, когда на Европу надвигался Холокост, заслужил своими поступками прозвище Шиндлер фотопромышленности.

Герда Таро: двойная экспозиция

Мои родители обручились в гетто и снова нашли друг друга после войны, любили друг друга, а иногда ненавидели, вместе радовались, поддерживали друг друга, пока смерть не разлучила их. Моя мать, обладавшая упрямым кокетством Герды, вполне могла быть ее кузиной. Мой отец, знатный балагур, как и Капа, — его младшим братом. И нет, мне не стоит труда представить себе Роберта Капу и Герду Таро на скамейке в Центральном парке: она велит ему поправить рубашку, он ворчит в ответ «mein General, jawohl», передразнивая ее неизгладимый акцент, она злится, что он опять паясничает и рисуется.

Пятый пункт: 37 незапятнавшихся, неровная борьба, Амстердам вспомнил, запоздалая правда, Рек и Мярек

Какие страны отказались участвовать в антисемитской международной конференции? За что украинский закон об антисемитизме критикуют в еврейской общине России? И почему документы о преступлениях нацистов на территории СССР ФСБ рассекречивает только сейчас? Глава департамента общественных связей ФЕОР и главный редактор журнала «Лехаим» Борух Горин представляет обзор событий недели.