Мультимедиа Арт‑Му­зей на Остоженке открыл свой небольшой, но придирчиво отобранный концертный сезон, состоящий из двух направлений: MAMMusic Classic и MAMMusic Contemporary. Обычно музыкальные проекты тут тематически связаны с выставками. Но в данном случае никакой специальной причины не было, потому что тема концерта, как объяснила во вступительном приветствии директор МАММ Ольга Свиблова, вечная: цикл музыкальных вечеров под руководством пианиста Алексея Гориболя начался с программы «Еврейский мир».

И правда, тема не только вечная, но безбрежная. Всего четыре названия в программе, формально объ­единенной использованием еврейской мелодики, а сколько сюда вмес­тилось самых разных мироощущений, эмоций и рефлексий! Фольклорный задор молодого Прокофьева в его «Увертюре на еврейские темы» для кларнета, фортепиано и струнного квартета, написанной в Нью‑Йорке для молодых друзей‑музыкантов. Позднеромантическая тос­ка с цыганщинкой в самом знаменитом сочинении Макса Бруха — «Kol Nidrei», золотой виолончельной классике, прозвучавшей здесь в версии с фортепиано вместо оркестра (Гориболь может себе позволить этот бестселлер, имея в постоянных парт­нерах прекрасного виолончелиста Рустама Комачкова). Плач, стон, крик и освободительный бурлеск под маской клезмерского танца в знаменитом шостаковичском Трио памяти Соллертинского, из которого были сыграны пассакалия и финал.

Гориболь считает, что это сочинение Шостаковича — из самых трагических, вообще когда‑либо написанных. «Это был отклик на смерть друга, выдающегося музыковеда, историка музыки, энциклопедически образованного, совершенно уникального Ивана Соллертинского. Человека, который знал 11 языков, который формировал вкусы на протяжении нескольких десятилетий. Многие музыканты, художники, режиссеры были ему обязаны просто своим воспитанием. Это, в общем‑то, был такой Дягилев, параллельно существовавший в Ленинграде. В 1944 году его не стало в Новосибирске, и Шостакович написал это сочинение. И вот вопрос. Почему в финале используются еврейские темы? Музыковеды до сих пор не находят этому объяснения. Я перед концертом позвонил Леониду Десятникову и спросил его мнение. И он, может, первый высказал такое предположение. Всякая музыка Шостаковича так или иначе была основана на уменьшенных интервалах — которые свойственны еврейской музыке. Сам Шостакович берет свое очевидное начало в Малере, крупнейшем композиторе, который был евреем, который в своих симфониях эту интонацию надлома, имеющуюся в уменьшенных интервалах, очень широко использовал. И Шостакович, когда потерял, наверное, самого близкого человека, друга, наставника, вдруг осознал свою мелодику как близкую к еврейской, клезмерской музыке. И вот таким образом получилось это произведение, этот гениальный финал».

Ну и логичное завершение программы — музыка самого Десятникова, являющаяся фирменным блюдом руководителя программы и чутких музыкантов‑ансамблистов, которых он всегда умеет вокруг себя собрать. «Эскизы к Закату» для скрипки (Юлия Игонина), флейты (Наталья Береславцева), кларнета (Михаил Безносов), контрабаса (Павел Степин) и, разумеется, фортепиано — блестящий постмодернистский хит, выросший из музыки к фильму Александра Зельдовича «Закат» (1990), по мотивам сочинений Исаака Бабеля. Присутствовавший на концерте режиссер вспомнил, как он, объясняя пожелания к музыкальному оформлению картины, попросил композитора смешать «Хава Нагила» со Вторым концертом Рахманинова. Все это он и получил — одновременно с тонкой иронией, очаровательным хулиганством и многовековой грустью.