Если что знаешь — молчи. Буду молчать, хотя бы лишь из стыда и чтобы людей пощадить, ну да, из социальной деликатности Цитаты из романа Т. Манна «Доктор Фаустус» приводятся в переводе Н. Ман и С. Апта. .

Т. Манн. Доктор Фаустус. Жизнь немецкого композитора Адриана Леверкюна, рассказанная его другом (1947)

Это эссе о трех великих книгах — библейской книге Ионы, романе Томаса Манна «Доктор Фаустус» и романе Достоевского «Братья Карамазовы». На мой взгляд, книга Ионы лежит в основании обоих романов, сообщая им конфликт, неразрешимый логически, — спор между пророком и Б‑гом. У пророка хватает мужества препираться с Б‑гом касательно милости, которую Б‑г проявляет к злодеям, а у Б‑га хватает терпения преподать пророку шутливый, хотя и болезненный урок. В обоих романах спор этот переносится внутрь сознания персонажей и в иную историческую среду. Пусть не посетует на меня читатель за сложность изложения. Я думаю, что идеи великих писателей заслуживают того, чтобы быть понятыми.

Доктор Фауст и дьявол, поднимающийся через люк. Титульный лист издания «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло. 1620

Начну с письма, которое главный персонаж романа Томаса Манна, будущий композитор Адриан Леверкюн, отправил своему другу Серенусу Цейтблому в 1905 году из Лейпцига, столицы Саксонии. Сюда он перебрался из провинциального Галле, бросив занятия теологией ради уроков музыки. Сразу по приезде с ним случилась «препоганая история». Рассыльный, доставивший его чемодан на съемную квартиру с вокзала, обещал показать ему место, «где можно хорошо поесть», а завел в бордель. Как заметил проницательный Цейтблом, от лица которого написан роман, намек на эту историю содержится уже в начале послания. Она, еще нерассказанная, «проглядывает в шутках насчет великого города Ниневии и скептически‑снисходительного замечания пророка». Речь идет о пророке Ионе, которого Г‑сподь послал в Ниневию, чтобы тот призвал ее к покаянию. По‑видимому, Цейтблом полагает, что Адриан отнесся к обитательницам «блудилища» столь же снисходительно, как Иона к столице Ассирии.

На берегах Плейсе, Парты и Эльстера жизнь, конечно, иная, и пульс ее бьется по‑иному, чем на берегу Заале, ибо здесь скучилась немалая толика народа, поболее семисот тысяч, что уже само по себе призывает к терпимости и снисхождению, подобно тому как пророк с пониманием и с беззлобной усмешкой принял грех Ниневии, «города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек». Можешь себе представить, как же взывают к снисхождению здешние семьсот тысяч <…> Не скажу, чтобы мне нравилась эта Ниневия, это, бесспорно, не самый красивый город моего отечества…

Между тем, как студент‑богослов, хотя и бывший, Адриан должен был бы знать, что ни терпимости, ни снисхождения к Ниневии у Ионы не было. Пророк «сильно огорчился», когда жители ее раскаялись и Г‑сподь пожалел их. И даже пенял Г‑споду на его милосердие. Он вообще не хотел идти в Ниневию и призывать ее жителей к покаянию, за что Г‑сподь заключил его на три дня и три ночи в чрево кита. Что же до «беззлобной усмешки», то она принадлежит не Ионе, а Б‑гу. Б‑г сначала произрастил растение, укрывшее Иону от солнца, а потом послал червя погубить это растение.

…и солнце стало палить голову Ионы, так что он изнемог и просил себе смерти, и сказал: лучше мне умереть, нежели жить. И сказал Б‑г Ионе: неужели так сильно огорчился ты за растение? Он сказал: очень огорчился, даже до смерти. Тогда сказал Г‑сподь: ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь и пропало: Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота? (Иона, 4:8–11).

Стоит дочитать роман до конца, чтобы понять суть расхождения между образами Ионы в романе и в библейской повести. То, что «проглядывает в шутках насчет великого города Ниневии», на самом деле относится к преступному и несчастному отечеству Цейтблома. Это о Германии идет речь, о ее злодеяниях. С горечью Цейтблом записывает:

Тем временем заокеанский генерал приказывает населению Веймара продефилировать перед крематорием тамошнего концлагеря, объявляет (так ли уж несправедливо?) всех этих бюргеров — по видимости честно продолжавших заниматься своими делами, хотя ветер и доносил до них зловоние горелого человеческого мяса, — соответчиками за совершенные злодеяния и требует, чтобы они своими глазами все это увидели.

И все же между негодованием Ионы и горечью Цейтблома огромная разница. Если Иона жаждал божественного мщения и гибели Ниневии, то Цейтблом, хотя и хотел поражения Германии, все же жалел ее, подобно тому, как Б‑г жалел Ниневию. Завершая свой труд весной 1945 года, Цейтблом оглядывается назад и обращается к Господу с молитвой:

Германия, с лихорадочно пылающими щеками, пьяная от сокрушительных своих побед, уже готовилась завладеть миром в силу того единственного договора, которому хотела остаться верной, ибо подписала его собственной кровью. Сегодня, теснимая демонами, один глаз прикрывши рукою, другим уставясь в бездну отчаяния, она свергается все ниже и ниже. Скоро ли она коснется дна пропасти? Скоро ли из мрака последней безнадежности забрезжит луч надежды и — вопреки вере! — совершится чудо? Одинокий человек молитвенно складывает руки: Боже, смилуйся над бедной душой друга, моей отчизны!

Миф о чернокнижнике Фаусте, продавшем душу дьяволу, и история Германии, продавшей душу нацистским «подонкам», как называет их Цейтблом, сливаются на фоне библейского повествования.

*  *  *

Центральный эпизод романа — беседа Адриана Леверкюна с чертом, в которой оговариваются условия продажи души. Эпизод этот, как хорошо известно, построен по образцу беседы с чертом Ивана Карамазова. В ходе беседы черт рассказывает Ивану «анекдот», или «так, легенду»:

Был, дескать, у вас на земле один такой мыслитель и философ, «все отвергал, законы, совесть, веру», а главное — будущую жизнь. Помер, думал, что прямо во мрак и смерть, ан перед ним — будущая жизнь. Изумился и вознегодовал: «Это, говорит, противоречит моим убеждениям». Вот его за это и присудили… то есть, видишь, ты меня извини, я ведь передаю сам, что слышал, это только легенда… присудили, видишь, его, чтобы прошел во мраке квадриллион километров (у нас ведь теперь на километры), и когда кончит этот квадриллион, то тогда отворят ему райские двери и все простят… <…> Ну, так вот этот осужденный на квадриллион постоял, посмотрел и лег поперек дороги: «Не хочу идти, из принципа не пойду!»

Отсюда черт делает вывод о характере Ивана:

Возьми душу русского просвещенного атеиста и смешай ее с душой пророка Ионы, будировавшего во чреве китове три дня и три ночи, — вот тебе характер этого улегшегося на дороге мыслителя.

Известно, почему этот мыслитель, то есть Иван, «будирует», то есть на Бога «дуется»: не хочет он, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами, не хочет высшей гармонии — «не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка!» Иными словами (мы догадываемся), не желает он, чтобы Бог прощал Ниневию! Черт тоже «будирует» и, скрепя сердце, исполняет свое назначение — делать пакости. Он хотел примкнуть к хору серафимов и крикнуть «Осанна!»: «Уже слетало, уже рвалось из груди… я ведь, ты знаешь, очень чувствителен и художественно восприимчив», — но тогда «тотчас бы все угасло на свете и не стало бы случаться никаких происшествий». Хотя в конце концов и он помирится и дойдет свой квадриллион.

В рассуждениях черта о квадриллионах уже есть предчувствие ХХ столетия с его магией больших цифр. Цейтблом с ужасом отзывался об увлечении Адриана «галактическим круговоротом» или «галактическим пространством»:

В этом чудовище нет ничего, что говорило бы людям моего толка о добре, красоте или величии, и никогда не понять мне той готовности воскликнуть: «Осанна!» — которую вызывают у некоторых так называемые «творения Божьи», относящиеся к небесной механике.

С точки зрения гуманиста, «вся эта никуда не ведущая цифирь отнюдь не внушает чувства величия Божия и нравственно не возвышает. Скорее уж все это отдает чертовщиной». И уж совсем отдает чертовщиной рассказ Адриана о погружении в батисфере на дно морское. Погружения этого не было и быть не могло, но Адриан описал его другу как реально бывшее.

Простонародное любопытство, с которым странные жители бездны сгрудились вокруг логова гостей, было неописуемо, как неописуемо множество таинственных и страшных гримас органической жизни, хищных пастей, бесстыдных челюстей, телескопических глаз, головоногих бумажных корабликов, серебряных молоточков с глазами‑биноклями, двухметровых киленогих и весложаберных моллюсков, смутно мелькавших у окон гондолы.

Надо ослепнуть, чтобы не разглядеть здесь рассказ о пребывании Ионы в чреве кита («большой рыбы», как значится в подлиннике): «Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня…» (Иона, 2:4).

*  *  *

Книга Ионы давно объявлена поэтическим вымыслом. С точки зрения ученых мужей, не было слова Г‑сподня к Ионе, сыну Амафиину: «Встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня» (Иона, 1:2). И не бежал Иона от лица Г‑спода, и не проглотила его «большая рыба», в чреве которой он провел три дня и три ночи, и не проповедовал он в Ниневии, и не обратились жители города от злого пути своего, и не пожалел их Г‑сподь. А случилось то, о чем пророчествовал Наум Елкосеянин: «Спят пастыри твои, царь Ассирийский, покоятся вельможи твои; народ твой рассеялся по горам, и некому собрать его» (Наум, 3:18).

И однако мы вновь и вновь читаем и перечитываем «чудное сказание о пророке Ионе во чреве китове», как назвал эту книгу старец Зосима, наставник Алеши Карамазова. Оно до краев наполнено божественной иронией и «скептически‑снисходительными замечаниями». Б‑г обратился к пророку «с пониманием и с беззлобной усмешкой». Ведь Он — Тот, кто «…обнаруживает безумие волшебников, мудрецов прогоняет назад и знание их делает глупостью» (Ис., 44:25). И правда, лучше не хватать с неба звезд, но верить в добро, чем быть ввергнутым в отчаяние и безумие, продав душу дьяволу. Как продал ее Адриан Леверкюн, он же доктор Фаустус, мудрец и волшебник. Как продала ее Германия, страна поэтов и философов.

«Проклятие, проклятие погубителям, что обучили в школе зла некогда честную, законопослушную немецкую нацию, немного заумную, слишком теоретизирующую породу людей». Так восклицает Цейтблом прежде чем поведать о последнем творении Леверкюна — симфонической кантате «Плач доктора Фаустуса». На ее исполнение композитор пригласил друзей и даже недругов. К ним он обратился с рассказом о том, как лишился Божьей милости, чересчур на нее понадеявшись. Поведал им о гетере Эсмеральде, ведьме, русалочке, которую встретил в борделе в Лейпциге и за которой последовал в тенистый сумрак, где она «причинила и передала в любви» то, что скрепило его договор с дьяволом, хотя и предостерегла от прикосновения.

Аудитория сначала опешила, а потом решила, что слова Адриана — «сама поэзия». Хотя, как заметил Цейтблом, «это была тихая суровая истина», но люди «не в силах внимать такой истине иначе, как леденея от ужаса, и потому, когда истина становится нестерпимой, они объявляют ее поэтическим вымыслом».