Josh Shapiro
Where We Keep the Light: Stories from a Life of Service
[Где мы храним свет: Рассказы о жизни, наполненной служением]
Harper, 2026. — 272 p.

Порой стране нужен человек веры. Так было в Соединенных Штатах после Уотергейта, когда американцы избрали Джимми Картера — бывшего учителя воскресной школы. Так было и тогда, когда победа «обращенного» Джорджа Буша‑младшего воспринималась как моральное дистанцирование от президентства Билла Клинтона, скомпрометированного сексуальными скандалами.

Говорить языком веры — необязательно в русле какой‑то конкретной конфессии, и даже не напрямую о Боге, а скорее о внутреннем стержне и высшем порядке — значит, пытаться выйти за пределы партийности и вернуться к базовым моральным категориям. В спокойные времена такой тон рискует показаться назидательным и самодовольным, но в моменты всеобщей усталости именно этого люди могут жаждать больше всего.

Сейчас Соединенные Штаты именно в состоянии истощения. И потому не случайно губернатор Пенсильвании Джош Шапиро, один из главных потенциальных претендентов на участие в президентской гонке 2028 года, издает мемуары, в которых слово «вера» встречается почти 100 раз.

Об этом пишет Гал Бекерман в журнале The Atlantic, в рецензии на книгу Шапиро Where We Keep the Light: Stories from a Life of Service («Где мы храним свет: Рассказы о жизни, наполненной служением»). Бекерман отмечает: делая то, что обычно делают будущие кандидаты в президенты, Шапиро как бы «ламинирует» собственную биографию. Перед читателем возникает образ обычного парня: он любит играть в баскетбол, не умеет обращаться с молотком, иронично рассказывает о том, как врезался в стеклянную стену или едва не упал с лестницы, и неизменно подчеркивает, что его жена Лори всегда права. В целом мы видим человека почти неинтересного. Временами книга скатывается к привычным для политических мемуаров клише: Шапиро пишет, что способен «принять решение и реализовать его», когда «на него смотрят все».

Но на этом фоне выделяется одно: центральная роль его веры. И эта вера — иудаизм.

На первый взгляд, у Шапиро были причины, чтобы сгладить свою еврейскую идентичность. Когда в 2024 году он рассматривался как один из двух главных кандидатов в напарники Камале Харрис, его еврейство нередко называли политическим риском. Комментатор CNN Джон Кинг прямо говорил: «Он еврей — и в этом может быть опасность для билета». Другие выражались еще грубее. Часть ультралевого крыла Демократической партии клеймила его как Genocide Josh за поддержку Израиля после 7 октября, при том что его позиция почти не отличалась от позиции демократического мейнстрима. Добавим к этому рост фонового антисемитизма как справа, так и слева, а также простую демографическую реальность: евреи в США остаются крошечным меньшинством. Любой кандидат, соблюдающий кашрут, вынужден преодолевать дополнительный барьер «своего парня», с которым «можно выпить пива».

И все же Шапиро поступает так, как поступает. Вместо того чтобы приглушить еврейскую тему, он делает ее ядром своей политической идентичности, готовясь к выходу на национальную сцену. Впрочем, делает это своеобразно — и, возможно, стратегически грамотно. Он использует пластичность еврейской идентичности, чтобы говорить о вере, почти не погружаясь в конкретику иудаизма.

Это возможно, потому что еврейская идентичность не сводится к одному измерению. Она может быть культурной, с «бубликами» и шутками. Может быть этнической или национальной, то есть сионистской. Может быть религиозной — с набором практик и заповедей, строго соблюдаемых или адаптированных. У каждого еврея пропорции этих составляющих разные. В случае Шапиро ядром является религия, но он подчеркивает, что для него это «меньше про текст и историю, и больше про урок и поступок».

Он соблюдает традиции — ест кошерно, не пропускает шабатний ужин с семьей, но на этом делает минимальный акцент. Книга строится вокруг того, что он называет верой, где сам он выступает ее «попечителем». По звучанию порой это ближе к языку евангельских христиан, чем к классическому иудаизму, но это и становится мостом между тем, кто он есть, и теми, к кому он обращается.

Вера здесь — это собранность, внутренний голос, молитвенное состояние. Шапиро признает, что все это может «звучать расплывчато», — и действительно, так оно и звучит. Автор не дает четкого определения своей вере, кроме того, что для него это главный элемент идентичности, позволяющий отличать важное от пустякового, добро от зла. Объяснять свою веру, пишет он, все равно что объяснять, как ты засыпаешь или моргаешь: «Ты просто знаешь, как это делать».

Именно эта «размытая», но настойчиво повторяемая вера становится для него способом разговора с Америкой. Она превращает иудаизм из потенциальной обузы в потенциальный ресурс.

Бекерман акцентирует внимание на показательном эпизоде: после того как в прошлом году дом губернатора был подожжен — всего несколько часов спустя после того, как семья Шапиро провела пасхальный седер, — пожилой капеллан пожарной службы по имени Джон Уордл передал ему написанную от руки молитву. Это были слова благословения и защиты из книги Бемидбар (6:24–26) — те самые, которые Шапиро произносит над своими детьми каждый вечер на иврите. Он не смог сдержать слез. «Несмотря на наши различия, в самой сердцевине наши ценности одинаковы, — делает он вывод. — Наша человечность общая».

Похожим образом он описывает разговор с семьей человека, погибшего при покушении на Дональда Трампа в Батлере (штат Пенсильвания). Он опасался, что убежденные сторонники Трампа не захотят с ним говорить. Но он рассказал им о своей вере и о том, какую опору она дала ему в жизни. «Я сказал им, что хотя мы не разделяем одну и ту же веру, я знаю, что их вера даст им покой», — пишет он.

Такие эпизоды складываются в основной мотив: вера как стирание различий.

Среди ближайших советников Шапиро по вопросам веры — конечно, Лори. А вслед за ней — черный баптистский пастор Маршалл Митчелл. В своем экуменическом чате они обсуждают то строку из Евангелия от Иоанна, то отрывок из книги Иисуса Навина.

И здесь возникает напряжение. Законы иудаизма исторически предназначены для разграничения, для отделения евреев от всех остальных. В этом смысл кашрута и шабата — подчеркнуть инакость. Когда Джо Либерман баллотировался в вице‑президенты вместе с Элом Гором, он подчеркивал эту разницу: всем было известно, что по субботам он не работает и возит с собой консервированного тунца, чтобы соблюдать кашрут. Это было частью его привлекательности — символом возвращения к порядку после «клинтоновского хаоса».

Шапиро идет другим путем. Он минимизирует ритуальную сторону иудаизма, потому что только так вера может выполнять в его книге ту функцию, которую он ей отводит. «Для меня это скорее духовность, чем религиозность», — отмечает он.

Он почти не говорит о 7 октября и полностью избегает упоминаний о Газе. При этом Шапиро известен как резкий критик Биньямина Нетаньяху, которого он называл «одним из худших лидеров всех времен», и как человек, открыто осуждавший антисемитские протесты в студенческих кампусах. Вообще‑то он либеральный сионист с нюансированной позицией в такой момент, когда нюансы никому не нужны. Но в книге это все он не обсуждает. Израиль в его книге появляется лишь однажды, как место, где он впервые физически ощутил свою веру: «В Израиле она была повсюду. Это был первый раз, когда я мог ее почувствовать, увидеть и потрогать. Она перестала быть абстракцией». Там же, в Иерусалиме, он сделал предложение Лори.

В этом есть что‑то одновременно смелое и уязвимое: говорить об Израиле не как о политическом узле, а как о пространстве личного смысла. Но при этом ведь голоса, которые называли его Genocide Josh, никуда не делись. Подозрения, с которыми он столкнулся при проверке командой Харрис, когда его буквально спрашивали, не является ли он агентом израильского правительства, лишь усилились. Внутри Демократической партии все громче звучит оппозиция американской поддержке Израиля. Еврейский кандидат неизбежно вынужден будет говорить об Израиле куда чаще, чем мормон или католик. Полностью обходя эту тему в мемуарах, Шапиро признает, насколько опасной она может оказаться для его кампании.

И все же ясно одно: он делает ставку на то, что американцы хотят лидера, способного всерьез говорить о добре и зле, о моральной ясности.

«Сегодня как никогда мы жаждем мира, определяемого верой, — пишет он в финале своей книги. — Это универсально — вера в других, которая помогает пройти через то, что кажется неустроенным, грубым, неамериканским. Это ориентир, тропинка в лесу».

В тот момент, когда жители Миннеаполиса выходят на улицы, рискуя жизнью, чтобы защитить своих соседей, подобный мотив звучит особенно убедительно. Поступки этих людей продиктованы не столько политикой, сколько моральным возмущением — ощущением, что нарушено представление о норме и общем благе.

Именно здесь Шапиро пытается закрепиться. И независимо от того, сочтут его исповедание веры подлинным или нет, — а для Бекермана оно звучит искренне, — это может оказаться выигрышной стратегией.