Авигдор Либерман: «Все в нашей семье дышали Израилем»

Беседу ведет Михаил Эдельштейн 17 ноября 2015
Поделиться

«Ирмеяу, 78», — я называю таксисту адрес иерусалимского офиса партии «Наш дом — Израиль». Но выясняется, что шофер не понимает по‑английски. Совместными усилиями мы пытаемся перевести номер дома на иврит. «Швиим ве шмоне, — вдруг хлопает он себя по лбу. — “Исраэль бейтену”? Либерман?» И таксист демонстрирует большой палец. Около офиса он показывает на окна третьего этажа и для понятности добавляет: «Шалош». И снова жестами объясняет, что Либерман — это «тов меод». А мне‑то говорили, что популярность НДИ уже не та…

liberman1Михаил Эдельштейн В Советском Союзе вас тоже звали Авигдор?

Авигдор Либерман В Кишиневе меня звали нестандартным именем Эвик, Авигдором я стал уже в Израиле, просто по созвучию.

МЭ Эвик — это паспортное имя?

АЛ Да, так и было записано.

МЭ Насколько я знаю, ваш отец в молодости увлекался сионизмом?

АЛ Мои родители из Бессарабии, которая до 1940 года была частью Румынии. Отец был активистом «Бейтара». Его семья жила в Бухаресте. Когда Антонеску пришел к власти, они, как многие столичные евреи, бежали в Бессарабию, где уже установилась советская власть.

МЭ Как он стал сионистом?

АЛ Все было, так сказать, запрограммировано с самого начала. Папин старший брат уехал в Палестину еще в 1936 году, всю жизнь прожил в Хайфе, был одним из руководителей «Солель боне» — самой большой в то время строительной компании, созданной Еврейским агентством. Он вступил в «Хагану», участвовал в Войне за независимость, и нашей главной домашней реликвией была фотография с парада 1949 года в честь первой годовщины создания Государства Израиль, где дядя Йосеф вышагивал во главе своего взвода.

Старший брат матери, кажется, в 1929‑м уехал учиться на агронома в Сорбонну и оттуда в 1934‑м переехал в Палестину. После образования государства он работал в Министерстве сельского хозяйства, в 1960‑х годах возглавлял израильскую сельскохозяйственную миссию в Африке.

Все в семье дышали Израилем с утра до вечера. Я до трех лет не ходил в детский сад и не разговаривал по‑русски, дома со мной говорили только на идише. Когда в три года я впервые попал в кишиневскую больницу, то кричал: «Милх, милх!» Медсестра‑молдаванка не понимала и звала другую медсестру, еврейку, чтобы та переводила. Мы слушали Би‑би‑си, «Голос Америки» и «Голос Израиля» на русском, молдавском и идише.

МЭ Ваш отец пошел на войну добровольцем?

АЛ Они с братом Велвлом пошли в Красную Армию в 1941‑м. Бессарабцев, как правило, в армию не брали: их «освободили» только за год до этого, и они считались «ненадежным элементом». Но отец и его брат пришли в военкомат и настаивали до тех пор, пока их не взяли. Велвл погиб под Сталинградом, отец был ранен и закончил службу в Санкт‑Пёльтене в Австрии. Вернулся домой в Оргеев и вскоре был выслан в Сибирь, откуда они с моей мамой вернулись только в 1957 году. То есть это были люди, у которых все лучшие годы, с 20 до 37, прошли между Гитлером и Сталиным.

И такая судьба не была исключением в Молдавии. В моем классе почти все были единственными детьми в семье, большинству родителей было под сорок, практически ни у кого не было бабушек и дедушек.

Мой отец успел рассказать об этом своим внукам, и на них это произвело очень сильное впечатление. Они росли нормальными израильскими детьми: «Пап, дай машину, дай 200 шекелей, все дают» — нет, не все. Рассказы дедушки в этом отношении на них здорово повлияли, конечно.

МЭ Отец три года был в плену — как он выжил?

АЛ Его друзья, попавшие в плен вместе с ним, его не выдали. Он взял документы убитого рядом солдата, Манченко Макара Петровича, и поэтому попал не в концлагерь, а в лагерь для военнопленных. С этими документами он воевал после освобождения, с ними вернулся в Оргеев, где добился, чтобы ему вернули паспорт на имя Либермана Льва Янкелевича, хотя его активно отговаривали.

В лагере отец стал членом подполья. Он сносно говорил по‑немецки — идиш был его родным языком, кроме того, он изучал немецкий в румынском лицее. Поэтому для него крали обрывки немецких газет, и он проводил «политинформации». Их накрыли, отца посадили в карцер на 10 дней. Как правило, из карцеров никто не возвращался. Он выжил благодаря тому, что один из охранников каждую смену просовывал ему бутерброд с маслом и сыром.

МЭ Ваших родителей выслали в Сибирь за неправильное социальное происхождение. Чем занимались их семьи?

АЛ Папины родители владели рестораном, у них были виноградники, другое имущество. Мамин отец тоже был очень зажиточный, держал магазин в деревне недалеко от Оргеева: свое вино, свое продуктовое производство.

Семьи родителей были практически из одного местечка, но мать и отец познакомились и поженились уже в Сибири, в Тайшете или около. Они взяли в комендатуре разрешение на час, пошли в ЗАГС, потом купили конус с семечками, сели на скамейку и слузгали их. Так они отпраздновали свадьбу.

МЭ Как вашему деду по материнской линии удалось по возвращении из Сибири уехать в Израиль?

АЛ Дед уехал из Молдавии в 1957‑м, это было невероятно. Он был очень пожилой человек, упрямый, настойчивый, морочил всем в ОВИРе голову, видимо, от него просто решили избавиться таким способом.

МЭ Вы упомянули, что до трех лет не говорили по‑русски. Насколько это было типично для тогдашней Молдавии?

Авигдор Либерман с родителями. Кишинев. 1977

Авигдор Либерман с родителями. Кишинев. 1977

АЛ Даже в 1978 году, когда мы уезжали, в Кишиневе четверть населения, то есть 85–90 тысяч, были евреи. Идиш был очень популярен, ни на один концерт или спектакль на идише попасть было невозможно. У нас выступали Нехама Лифшицайте, другие гастролеры, в основном из Прибалтики.

Кроме того, родители были очень сильные люди. Самые яркие впечатления моего детства — это поездки в автобусах. Мои родители принципиально говорили между собой и со мной только на идише, причем громко. Представляете: утро, набитый автобус, мы втроем разговариваем на идише, и весь автобус поворачивается и смотрит на нас. Часто случались перебранки, перепалки.

МЭ Если четверть населения города составляли евреи, то антисемиты должны были бы привыкнуть к звукам идиша.

АЛ Наверное, даже те, кто хорошо владел еврейским языком, не позволяли себе настолько демонстративного поведения.

МЭ А как складывались отношения в школе, во дворе?

АЛ sМолдавия была тогда довольно антисемитской республикой, это очень чувствовалось. Один из уроков детства, который пригодился потом и в политике: когда ты выходишь из школы и видишь, что тебя поджидают несколько пацанов и драка неизбежна, самое глав.ное начать первому, бить самого сильного и не останавливаться, пока он не заплачет или не&nbpsp;убежит.

МЭ А поджидающие компании были молдавские или русские?

АЛ Русские. Но антисемитизм шел сверху, культивировался.

Перед отъездом я отучился три года в Кишиневском сельхозинституте. Там были русский и молдавский потоки, и русский был на самом деле практически целиком еврейским. Ректор института Герасим Яковлевич Рудь после войны возглавлял Совет министров Молдавии, а первым секретарем молдавской Компартии был тогда Брежнев. Они были близкие друзья, когда Брежнев приезжал в Молдавию, он останавливался у Рудя дома. Жена Рудя была еврейка, и он вообще очень хорошо относился к евреям. А так как он был личным другом Брежнева, то чувствовал себя государством в государстве и мог позволить себе то, что другие не могли. Поэтому Сельхоз был одним из немногих институтов, куда принимали евреев.

МЭ В те годы вы писали пьесы — о чем?

АЛ О студенческой жизни, на основании собственного опыта. Незадолго до моего отъезда Союз писателей Молдавии объявил конкурс на лучшую пьесу. В основном там участвовали профессиональные авторы, я был одним из немногих непрофессионалов. Пьесы шли под кодовыми названиями, я свою послал, если не ошибаюсь, под названием «Юность» — в честь журнала, который тогда очень любил. И вдруг приятель говорит: «Ты видел? В “Советской Молдавии” напечатали, что ты получил премию». Я пошел в Союз писателей, и мне не­ожиданно выдали очень большую сумму, кажется, 240 рублей. Но поставлена пьеса не была, я довольно быстро уехал и не успел стать выдающимся молдавским драматургом.

МЭ В Израиле вы продолжали писать?

АЛ Для себя, в стол. Году в 1980‑м я послал свой рассказ в парижскую газету «Русская мысль», его напечатали. Но потом ушел в студенческую жизнь, интересы сменились. Когда‑то я набросал сценарий, мой друг, известный голливудский продюсер Арнон Мильчин, пытался усадить меня его закончить, чтобы можно было поставить фильм. Но как раз объявили досрочные выборы, и стало не до сценариев. Потом Мильчин в интервью «Маарив» рассказывал: «Либерман дурак, я ему говорил: бросай свою политику, пиши сценарии».

МЭ Кто‑то из журналистов уверял, что вы любите петь под гитару…

АЛ Ну, когда‑то давным‑давно я пытался подражать Высоцкому, но назвать это «играть на гитаре» и «петь» нельзя.

МЭ Чем вы занимались после репатриации?

АЛ По приезде в Израиль я на следующий же день начал работать в аэро­порту грузчиком, по тем временам эта работа очень хорошо оплачивалась. Но вообще первый год я в основном скитался по городам и весям нашей необъятной родины: от Эйлата до кибуцев, где учил иврит в ульпанах.

МЭ Почему в университете вы выбрали международные отношения?

АЛ Мне еще в Советском Союзе хотелось стать международником, но это, конечно, было абсолютно недоступно для человека с моей биографией. В Киевском университете был тогда факультет международного права, один из трех в СССР. И я поехал подавать туда документы. В приемной комиссии сидела очень красивая, статная украинка с косой. Она посмотрела мои бумаги и сказала: «Молодой человек, вы не заметили, что у нас университет имени Тараса Шевченко, а не Шолом‑Алейхема?» Возра­зить было трудно, я забрал документы и ушел.

МЭ Правило «университет вне политики» на израильские университеты не распространяется?

АЛ Особенно тогда, сейчас уже не так. А в то время Еврейский университет был центром молодежной политической активности, и этот водоворот меня сразу закрутил. Со мной учились нынешние министр транспорта Исраэль Кац, глава коалиции Цахи Анегби, мэры ряда городов. Мы все были в одной команде.

МЭ Но партийных отделений в университете быть не могло?

АЛ Формально нет, поэтому мы назывались кружком правых студентов «Кастель». Но, естественно, всех поддерживали партии.

МЭ А как вы самоопределились, что вы правый студент, а не левый?

АЛ Тогда шли бурные студенческие волнения, я увидел бесчинствующих израильских арабов. Кстати, одним из их лидеров был Азми Бишара, впоследствии депутат кнессета, обвиненный в сотрудничестве с «Хизбаллой» во время ливанской кампании 2006 года и бежавший из страны. Само­определение шло на уровне инстинк­та, хотя и «бейтаровское» прошлое отца, и имя Жаботинского, которое я слышал еще в Советском Союзе, повлияли на мой выбор.

Кстати, вот на стене висит гимн Израиля, «А‑Тиква», а вот гимн «Бейтара». А у двери самое ценное — оригинал объявления «Все жиды города Киева…», с которого начался Бабий Яр. Одна семья репатриировалась в Израиль и подарила мне.

МЭ Арабские и еврейские студенты как‑то взаимодействовали в университете?

АЛ Было очень много драк, мордобоя, ходили стенка на стенку. Конная полиция врывалась в кампус, разгоняла всех.

МЭ Из университета вы вышли готовым «ликудником»?

АЛ Да, я еще в начале 1980‑х начал активную работу внутри «Ликуда», в иерусалимском отделении. Там был яркий лидер Йешуа Маца, работавший в «Лехи» во времена подполья, потом бывший министром здравоохранения, под его руководством я начал расти. В 1988 году познакомился с Нетаньяху, стал с ним работать, в 1992–1993‑м возглавлял его штаб на выборах председателя «Ликуда», в 1996‑м — штаб «Ликуда» на выборах в кнессет и на прямых выборах премьер‑министра, которые тогда проводились.

МЭ Когда вы поняли, что это главное дело вашей жизни?

АЛ Наверное, в 1993 году, когда меня назначили генеральным директором «Ликуда», стало ясно, что жребий брошен. У меня были сомнения: как раз тогда открылся бывший Советский Союз, друзья активно звали меня туда заняться совместным бизнесом. Но отец сказал: «У тебя есть возможность помочь Израилю, как ты можешь думать о бизнесе!» Наверное, без его вмешательства я не решился бы окончательно уйти в политику.

МЭ Когда вы стали гендиректором «Ликуда», одна из израильских газет написала, что вместо выходцев из восточных стран в шортах и майках в партии появились молодые люди с сильным русским акцентом в костюмах и галстуках. Вы специально вводили дресс‑код?

АЛ Тогда при входе в штаб‑квартиру «Ликуда» в Бейт‑Жаботински была очень популярная кафешка, где все собирались, обсуждали новости. Это было основное место тусовки «ликудников». Там обозреватель «Йедиот ахаронот» и заметила эту смену контингента… Нет, конечно, ничего умышленного тут не было, просто так получилось.

МЭ Вы служили в армии?

АЛ Я служил в военной администрации Хеврона, один год, потому что призвался уже в 25 лет, женатый, после университета. Потом 15 лет ходил на сборы. А когда возглавил администрацию Нетаньяху, мне сказали: «Ты нам не нужен, занимайся лучше своей работой».

МЭ С женой вы познакомились в университете?

АЛ Еще на подготовительных курсах в Беэр‑Шеве.

МЭ Ваша жена — религиозная, соблюдающая, а вы нет. Как это выглядит в быту: шабат, кашрут?

АЛ Жена и дочь у меня религиозные, я и двое сыновей абсолютно светские. Мы долго искали смешанное поселение и в итоге выбрали Нокдим, где живут и ортодоксы, и «вязаные кипы», и светские. В пятницу вечером мы делаем кабалат шабат: зажигаем свечи, читаем молитвы, сидим за столом. В субботу жена идет в синагогу, я с пацанами еду на футбол. Если я хочу в субботу посмотреть телевизор, то поднимаюсь в кабинет и включаю там, в салоне в шабат телевизор не включается. Дома мы едим только кошерное, а вне дома я ем все, что вкусно.

МЭ Свинину едите?

АЛ Я очень люблю морепродукты, всякие креветки, а мяса стал есть намного меньше. Если ем, то, скорее, говядину, а еще лучше курицу или индейку.

МЭ За какой клуб вы болеете?

АЛ «Бейтар» (Иерусалим), конечно.

МЭ А за пределами Израиля?

АЛ «Тоттенхем», «Аякс» и, разумеется, «Барселону». В Советском Союзе отчаянно болел за «Спартак».

МЭ Не за «Нистру»?

АЛ За «Нистру» тоже, отец был заядлым болельщиком и чуть ли не с двух лет таскал меня на стадион.

МЭ Чем занимаются ваши дети?

АЛ Дочка сделала вторую степень по еврейской истории, работает в Музее Герцля. Два сына в этом году окончили университет, сейчас строят планы на будущее, думают о своем бизнесе.

МЭ А на каком языке вы говорите дома?

АЛ С женой, естественно, по‑русски. Муж дочки — коренной израильтянин, русского не знает. К внучкам мы стараемся обращаться на русском, они понимают, но отвечают на иврите. С сыновьями долгое время было то же самое. Когда старший был в 9‑м классе, а младший в 7‑м, мы послали их в Лондон в летнюю школу изучать английский. После полутора месяцев в Англии они вернулись с хорошим русским языком — все дети в их группе были из СНГ и общались по‑русски. Сейчас они начали брать уроки русского у частного учителя, пытаются читать Чехова в оригинале.

МЭ Когда вы поняли, что ваш роман с Нетаньяху окончен?

АЛ У нас были за это время более близкие отношения, более сложные. Но окончательно во время операции «Несокрушимая скала» в 2014‑м. Тут уже стало ясно, что невозможно дальше идти вместе, что наши представления, как надо бороться с террором, — это как Северный и Южный полюс.

МЭ Перед последними выборами против ряда ваших однопартийцев было возбуждено уголовное дело. Вы по‑прежнему не верите в их виновность?

АЛ Верю я или не верю — не имеет значения, речь идет о моих близких друзьях, я явно необъективен. Давайте говорить о фактах. Первый раз я участвовал в предвыборной гонке в 1999 году. С тех пор я выходил на выборы семь раз. Не было ни одной предвыборной кампании, в начале которой на меня не открыли бы какое‑нибудь уголовное дело. В 1999 году сочинили самое быстрое в истории Израиля обвинительное заключение — за два дня все были допрошены, на третий генеральный прокурор заявил, что налицо признаки уголовного преступления. Так появилось дело «О чести и достоинстве генерала полиции Мизрахи» — за десять дней до выборов.

Но началось все еще раньше. Я приехал в Израиль в 1978 году. За 18 лет я дважды уплатил штраф за неправильную парковку. В июле 1996 года я был назначен главой администрации Нетаньяху. В ту же неделю на меня завели первое дело. Оно длилось 17 лет, тоже абсолютный рекорд Государства Израиль. Это было как сообщающиеся сосуды — обвинения менялись, одно дело перетекало в другое. После 17 лет был назначен специальный состав суда, и три судьи единогласно вынесли вердикт, что я абсолютно невиновен.

Через четыре дня после того, как была озвучена дата последних досрочных выборов, было выдвинуто обвинение против практически всех центральных фигур в нашем избирательном штабе. Я спрашивал: «Почему именно сейчас, в самом начале предвыборной кампании?» Мне отвечали, что откладывать нельзя. С тех пор прошел год, обвинительного заключения до сих пор нет.

МЭ Почему мишенью стали вы, ваша партия?

АЛ Мы много лет боролись с произволом израильского истеблишмента, говорили о коррупции в полиции, о предвзятом отношении к новым репатриантам, к другим слоям населения, о необходимости реформы Верховного суда, критиковали вмешательство суда в дела других ветвей власти. В Израиле, к сожалению, не существует разделения властей, есть только одна реальная власть — судебная.

МЭ Вы говорите, что при благоприятном для партии исходе следующих выборов будете претендовать на пост министра обороны. Для чего?

АЛ Вы видите, что сейчас происходит в Израиле. Нужен совершенно другой подход к борьбе с террором.

МЭ Чем вы собираетесь заниматься, когда закончите с политикой?

АЛ Первым делом, конечно, допишу сценарий для Арнона Мильчина.

 

Десять лет, с 1999 года по 2009‑й, партия «Наш дом — Израиль» от выборов к выборам улучшала свой результат. Но в конце 2014‑го ряд высокопоставленных членов НДИ стали фигурантами коррупционного скандала, и в кнессет 20‑го созыва партия провела всего шестерых депутатов. Либерман отказался входить в коалицию и потерял министерский пост. Конец истории? Многие эксперты пожимали плечами, слушая, как лидер НДИ обещает получить на следующих выборах 15 мандатов — столько же, сколько было у партии на пике ее роста. Однако осенью Израиль захлестнула очередная волна террора, и рейтинг Либермана резко пошел вверх. Опросы называли его самым популярным политиком страны, он опередил даже действующего премьер‑министра Нетаньяху. Так что — чем избиратель не шутит — не исключено, что мы беседовали о креветках и футболе не только с бывшим министром иностранных дел Израиля, но и с будущим министром обороны.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

«Мою сестру, хозяйственную Хаю, сожгли в Треблинке много лет назад»

Хадасса Кестин, жена поэта Бинема Хелера, читает его знаменитое стихотворение «Моя сестра Хая». Знаменитым оно стало благодаря песне в исполнении Хавы Альберштейн. Но без музыки оно звучит еще страшнее. Поэт объясняет, почему в Израиле продолжает писать на идише. Когда-то я скопировал себе перевод Игоря Белого — очень адекватный. Прочтите его, слушая оригинал. А если сможете, смотрите при этом на Бинема Хеллера.

The Times of Israel: 90% европейских евреев чувствуют рост антисемитизма: беспрецедентный опрос ЕС

Почти половина участников опроса FRA заявили: они обеспокоены тем, что могут стать жертвами антисемитских словесных оскорблений или преследований в следующем году, в то время как более трети заявили, что избегали посещать еврейские места и события, потому что не чувствуют себя там в безопасности. 40% боятся физических нападений в течение следующего года, а 3% сообщают: они действительно подвергались им в течение последних пяти лет.

Палестинский служитель смерти стреляет в беременную женщину

Зверь, расстрелявший с двух шагов очевидно беременную женщину, — это адепт культа смерти. Другие адепты этого культа прославили его стрельбу, назвав теракт «героическим» «подтверждением выбора нашего народа» (из официального заявления ХАМАСа). Это тот самый ХАМАС, за который на прошлой неделе вступились 57 стран, которые тем самым завалили резолюцию ООН, осуждающую эту группу убийц.