Иосиф Уткин – стихотворец, о судьбе которого можно по-настоящему пожалеть. В отличие от своего поэтического близнеца Жарова и так же, как Михаил Светлов, Уткин обладал несомненным талантом. Свидетельством может в первую очередь послужить замечательная уткинская поэма «Повесть о рыжем Мотэле», определенная взыскательным акмеистом Михаилом Зенкевичем как «лучшее изображение революции в черте старой еврейской оседлости».

«Что можем ответить мы сегодня на немой вопрос европейца? Что мы не виноваты в этом позоре, что этот дикий процесс – продукт темных сил России? На чем мы можем базировать нашу невиновность в навете на евреев, оформленном в судебный процесс? На нашем бессилии? Но ведь бессилие – это и есть наш первый и пущий позор в глазах европейца».

Cуд уже состоялся и вердикт уже был вынесен. Три крупных послевоенных писателя, каждый из которых по‑своему был свидетелем Холокоста, оставили польскому народу и тем, кто сочувствует ему, выдающееся литературное наследие. Они представили открытый взгляд на проблему польского коллаборационизма, назвав точное место и время, когда соседей пытали на глазах у соседей, когда одна группа жертв набрасывалась на другую, когда любой нравственный поступок казался изначально обреченным на неудачу перед лицом близкого зла.

Для учащегося ешивы столкновение с романами Мапу было драматичным. Библейский закон никак в них не действует; сам Б‑г не играет никакой активной роли, хотя иногда персонажи молятся или благодарят Его. Все внимание приковано к людям. Такие темы и ситуации открывали новые горизонты; они делали возможным чтение Библии как эпической истории о людях и народе, а не как Б‑жественной истории. Они превращали библейский ландшафт из абстракции в реальность.

Жизнь и творчест­во Андрея Соболя, одного из первых, если не первого, переводчика Шо­лом-Алейхема на русский язык, писателя с широко и разнообразно представленной еврейской тематикой, еврейскими персонажами и еврейскими заботами и переживаниями, практически не изучены.

В формировании литературного иврита огромна роль русской поэзии и прозы и русского литературного языка: начиная с XIX века они служили эталоном художественного письма, в частности, пополняли язык образов, который и в ХХ столетии создавался с оглядкой на русских писателей. Возьмем двух авторов — Элишеву и Лею Гольдберг, в чьих биографиях и творчестве много общего.

Хасидский интерес к эмоциям вместо интеллектуального опыта; его пренебрежение к ученой жизни, составлявшей высший идеал раввинистического иудаизма; его уверенность в том, что вера в Б‑га не менее важна, чем соблюдение всего его законов; неистовство ритуалов и коллективной молитвы с танцами, песнями, подпрыгиванием, выкриками, хлопаньем в ладоши и другими проявлениями энтузиазма; культ цадика — святого раввина, служившего посредником между Б‑гом и обычным евреем, — все это казалось чрезвычайно опасным.

Сегодня исполняется 130 лет со дня рождения Самуила Маршака. О своем еврействе поэт-орденоносец, лауреат Ленинской и четырежды лауреат Сталинской премии вспоминал вслух в основном до и после эпохи правления Сталина. Но даже в промежутке между юношеской сионистской поэзией и опубликованными на восьмом десятке мемуарами о еврейском детстве, в советско-социалистическом пласте творчества Маршака можно обнаружить немногочисленные и глубоко запрятанные примеры того, что и хорошо замаскировавшийся внук раввина всегда остается внуком раввина.

Граде описывает не только ешиботников, но и воров и преступников «на еврейской улице». И мне кажется, что и эти портреты Граде ни на йоту не менее точны и достоверны. Особенно мастерски Граде показывает, как эти темные личности, несмотря ни на что, остаются евреями.

31 января исполняется 130 лет со дня смерти русского поэта еврейского происхождения Семена Яковлевича Надсона, сына надворного советника Якова Семеновича Надсона и Антонины Степановны Мамонтовой.

Пумпянский, как и должно талмудическому уму, мыслит, в сущности, не последовательно, а параллельно, точнее полипараллельно — он держит в голове весь объем русской и европейской культурно‑исторической фактологии начиная с античности и все взаимосвязи между разнородными явлениями, как это и производится в талмудической и библейской герменевтике.

Приняв ту мысль, что идея о тикун лежит в основе романа и служит той канвой, по которой писатель вышивает разрозненные трагические эпизоды еврейских судеб, мы поймем мозаичность и статичность произведения. Ведь чем больше историй о бедствиях разных евреев расскажет нам Агнон, чем большему числу евреев мы вместе с ним посочувствуем, тем скорее воцарится гармония в мире, а значит, и в жизни евреев.