«Зачем было это делать это? Почему моя мать рисковала всей семьей? Зачем это все? Что они делают с нами теперь? Это стыд и позор, что евреи господствуют в мире. Я не знаю, почему мы должны были спасать их». Можно подумать, что польские антисемиты вздохнули с облегчением. В стране, где когда‑то жили три с половиной миллиона евреев, осталось двадцать тысяч. Но ненависть переживает свой предмет. Подобно фантомной боли, исчезнувшие миллионы евреев преследуют тело польской политики.

«Вокруг вздымались цепи гор, высокие и округлые, их вершины были покрыты безмятежными голубыми облаками, — ликовал Бергельсон в 1932 году. — Бесчисленные реки сияли на солнце, долины и лощины, массивы тайги и просторы полей, и все это вместе — земля, которую власти предназначили для трудящихся евреев». Громким похвалам Бергельсона в адрес природных красот региона Гессенпротивопоставляет свои воспоминания о поездке в Биробиджан — о пустых улицах, дряхлых зданиях, о пыльных библиотеках с книгами на идише, которые никто уже не может прочесть.

То, что Ницше можно считать и антисемитом, и филосемитом (в его трудах есть высказывания и в ту, и в другую пользу) и это предопределяло восприятие его разными людьми, Роберт Голуб сделал центральной проблемой своей новой книги «Еврейский вопрос у Ницше». С точки зрения Голуба, не правы оба типа толкователей, поскольку вчитывают свои собственные мнения в тексты Ницше вместо того, чтобы постараться понять, что хотел сказать сам философ.

Для Дойчера Ахер представляет лучшую еврейскую традицию из всех возможных, традицию, которая также включает «Спинозу, Гейне, Маркса, Розу Люксембург, Троцкого и Фрейда. [...] Все они сочли границы еврейства слишком узкими, слишком архаичными, слишком тесными. Все они искали идеалов и реализации вне еврейства». Вольнодумцы и революционеры, упоминаемые Дойчером, считали иудаизм тюрьмой или гетто, поскольку они хотели принадлежать к другому, лучшему сообществу — всему человечеству.

В доктрине о воскрешении из мертвых — какой бы абсурдной и нелепой она не казалась с философской и научной точек зрения — заключается настоящая человеческая мудрость. После смерти мы будем тосковать именно по этому телу, этому миру и этой жизни, поэтому обещание чего‑то принципиально иного не приносит большого утешения.

Евреи Германии видели в сефардах воплощение красоты, достоинства и утонченности — всего того, что было прямой противоположностью уродству, которое они чувствовали в ашкеназской жизни — или проецировали на нее.

В древности многие евреи были крайне озабочены ритуальной чистотой, опасаясь метафизической заразы, которая угрожала святым местам и святым предметам. Как и в случае современной биологии, незримость ритуальной чистоты для невооруженного глаза не составляла проблемы: напротив, невидимое тревожило гораздо больше именно потому, что его проявления не были видны. Прошли столетия, но, как ни странно, элементы этого древнего подхода сохранились и даже укрепились.

Мой давний интерес к этой странной и завораживающей фигуре связан не с его новаторскими исследованиями, а, скорее, с этим странным идеологическим вывихом: германский интеллектуал еврейского происхождения очень старается (и не всегда безуспешно) забыть свои корни и свое прошлое. ЭКа никогда полностью не порывал со своим еврейством. Он, по‑видимому, осознавал, что недостойно и малодушно пытаться покинуть это преследуемое и атакуемое в нацистскую эпоху сообщество. Он не хотел по‑настоящему быть его членом, но он не хотел и становиться дезертиром.

Если Восточная Германия отрицала какую‑либо свою ответственность за нацистское прошлое и не уставала клеймить Израиль, Западная Германия выплачивала Израилю огромные суммы и оказывала широкую поддержку. Как и остальная часть западногерманского общества, «левые некоммунисты и леволиберальные группы в стране были по преимуществу настроены подчеркнуто произраильски» в период между 1949 и 1967 годами. Но решительная победа Израиля в Шестидневной войне, по меньшей мере, насторожила левых по всему миру, и западногерманские левые не были здесь исключением.

Покаяние, как его определяет Ламберт, это психическое действие, которое в определенные моменты происходит «внутри» человеческого «я» и зачастую сопровождается сожалением. То есть человек может успешно воздействовать на самого себя: смотреть на свое прошлое с высоты настоящего, чувствовать раскаяние и решить измениться. Покаяние — обязательный элемент праведной жизни, попытка самоанализа с целью выявить нежелательное поведение и отказаться от него. Но разве это не то, к чему призывают библейские тексты?

Тексты эллинистического периода (или периода Второго храма) открывают для нас мир творческого толкования библейского текста, динамичного развития права и упорного выживания. Эти тексты можно и нужно читать вместе с библейскими и раввинистическими источниками. «Вне Библии», фундаментальная трехтомная антология таких текстов, как раз и подталкивает читателя к такому чтению.

«Сначала я прочла им все книги, что cмогла найти для их возраста, но мне хотелось еще, еще, — я хотела использовать возможность глубже познакомить детей с нашей традицией. Так появился Элиша Дэвидсон — мальчик, который сталкивается с яростной борьбой сил Добра и Зла и, несмотря на юный возраст, вступает в бой. И дети не хотели уходить: некоторым из них было уже по 15 лет, а они все приходили и приходили — не за сладостями, а за рассказами».