Послевоенная французская литературная элита косо смотрела на славу и коммерческий успех Гари, его частенько не принимали всерьез, именуя «писателем для средних умов». Романов Гари никто не читал, сказал некий критик: «Быть застигнутыми за чтением Гари? Все этого боялись, как чумы. Никто не читал его книг. Никто, кроме, разумеется, широкой аудитории». Гари ответил одной из своих остроумных сентенций: «Авангардист — это такой человек, который смутно знает, куда держит путь, но добирается туда первым».

В ХХ столетии состояние оторванности от традиции, ощущение, что тобой манипулируют враждебно настроенные институты, и постоянный риск внезапно стать жертвой насилия преследуют практически каждого. Писатель, чье имя впоследствии станет описывать целый феномен, выступает как пророк, дающий имя опыту, который ждет каждого из нас. Поэтому на самом деле не так уж важно, где будут храниться рукописи Кафки: в Германии или в Израиле. Важно то, что мы все живем в кафкианском мире. 

Проза Селина отнимает у читателя все унаследованные от эпохи Просвещения иллюзорные представления о непобедимости разума и неизбежности прогресса. «Правда, — заключает повествователь, — это нескончаемая агония. Правда в этом мире — смерть. Выбирай: умереть или врать. А я всегда был неспособен наложить на себя руки». Мы, в свою очередь, всегда были неспособны игнорировать творчество Селина.

В случае Пруста вопрос о «еврействе» его творчества — вопрос провокационный. Свою мать он любил больше всего на свете; в «Поисках» он наделил еврейство структурной функцией, превращающей это в одно из грандиозных, мучительных, конструктивных, загадочно пленительных проявлений, по которым узнают чужака (наряду с гомосексуальностью и художественным вдохновением). Но ведь на самом деле Пруст был христианином, так? А то, как он сам назвал «Поиски» — «недостроенный собор» — не столько фантазия на архитектурную тему, сколько нечто близкое к исповедованию веры?

Критический момент для Ньютона наступил, когда его главный противник Лейбниц стал включать каббалу в свое учение. Ньютон достал экземпляр «Kabbala Denudata», жадно проглотил книгу, загибая уголки на страницах, и выступил с контрнападением. Каббала, по его мнению, была как раз одной из тех языческих теорий, которые впервые заразили иудаизм идолопоклонством, а затем через крещеных евреев проникли в христианство и привели к его упадку.

Филип Рот — я недаром сказал о нераздельности эмпирики и метафизики — всегда предельно конкретен, погружен в обстоятельства и характеры своих героев, и всегда метафизичен, идеологичен, в каждом его романе всегда есть проблема, которую он стремится если не решить, то поставить. Мы к этому привыкли, мы этого ждем. Но роман, честно названный автором «Обманом», обманывает ожидания. А здесь о чем? Читаешь‑читаешь, вычитать не можешь. Ву из дер тахлес? Вос из дер икер? Действительно, какой‑то сплошной обман.

Но в разговоре с другом будущий автор «Звезды...» понял, что он в своих размышлениях не «иудаизировал христианство», а «напротив, христианизировал иудаизм... Из этого я вывел важное лично для меня следствие: я объявил, что могу стать христианином, только будучи евреем».

Не последнее место в списке удивительных черт Рота занимает его фантастическая плодовитость. За свою короткую писательскую жизнь, уложившуюся в десятилетие с 1929 по 1939 год, он опубликовал на немецком языке не менее 15 романов, сборник рассказов и, по собственной оценке 1933‑го, около 3,5 тыс. газетных статей, преимущественно в жанре фельетона. И в каждом из его произведений, которые мне довелось прочитать, даже в самых проходных газетных статьях, видны удачные находки, тонкие наблюдения и явные признаки выдающегося литературного таланта.

«Американский писатель середины двадцатого века изо всех сил пытается понять, описать и сделать правдоподобной реальность американской жизни. Она ошеломляет, вызывает отвращение, бесит — наконец, она просто компрометирует его собственное скромное воображение. Реальность постоянно превосходит наш талант, а культура чуть ли не ежедневно подкидывает таких персонажей, которым позавидовал бы любой романист».

Как скажет вам любой проницательный наблюдатель жизни в этой чрезмерно обетованной земле, конкретная, реальная трагедия повседневного насилия подчас затмевает онтологическую проблему сосуществования двух народов, которые живут бок о бок, но ничего не знают о вере и мировоззрении друг друга. Галеви подбирает теплые, интимные интонации, раскрывая воображаемому соседу свои мысли и свое сердце, даже подозревая у него самые темные предубеждения против себя.

Что вызывает уважение — человек не позволяет навязать себе «агенду». Пишет о том, что его действительно интересует — о тбилисском и другом общепите, о выпивке, о еде, о вокзалах, о древних церквях, о впечатлениях от поездок, о друзьях и о девушках, особенно о «курдианках» в их разноцветных одеждах. Вообще, любит курдов, которые монополизировали в Тбилиси мусорное дело: Не будь курдов, и утра бы не наступали.

Иранский писатель, который помог заложить основу государства, поставившего себе целью стереть Израиль с лица земли, посещал еврейское государство и восхищался им — по крайней мере, какое‑то время. И если это звучит иронично или противоречиво, то это прекрасно вписывается в историю отношений между Ираном и Израилем и — шире — между Ираном и евреями, которым всегда были свойственны ирония и противоречия.