Их переписка на протяжении 30 лет озарена отблесками недавней Катастрофы. Письма не только документально фиксируют необратимые разрывы, происходившие в их эпоху, но и высвечивают некоторые грани их характеров — и Шолема, и Адорно — которые, если исследуешь этих людей по отдельности, видны не столь отчетливо.

Кто из born in USSR не зачитывался в юности Стефаном Цвейгом, чей роман с Советским Союзом начался еще в 1920-х годах, когда Цвейг, антифашист по праву рождения (сын венского еврейского мануфактурщика), видел в СССР единственную силу, способную противостоять нацизму, приезжал в Москву и очень радовался русскому изданию своего собрания сочинений, предисловие к которому написал Горький.

«Миртала» — еще и роман-обманка. Ожешко под видом древней Иудеи изобразила тогдашнюю порабощенную Польшу, под видом Рима — поработительницу Россию. Это не сильно, пригашенно, но сколько-то задевало мои нервы. Приводило на память, во-первых, всю двухвековую историю угнетения и страданий. Во-вторых, случившееся на наших глазах, Катынь, Гданьск, «Солидарность», папу Иоанна Павла, польские журналы 1950-х, кино 60-х. И в-третьих, — польский антисемитизм, Освенцим, изгнание евреев в 1968 году.

Перед нами мелькают экзотические группы евреев: многие босиком, в традиционных просторных одеждах и головных уборах; они словно бы соткались из мглы былого и беспорядочно пересекали границы Сиона с 80-х годов XIX века: именно тогда туда пришли пешком через пустыню первые мигранты-йемениты. Исход мизрахим длился больше века, вплоть до 80-х и 90-х годов ХХ века, пока в Израиль по двум дерзко организованным «воздушным мостам» не прибыли «эфиопские евреи».

Рассказчик вспоминает свой разговор с лавочником-евреем в маленьком городке. Тот говорит, что с продуктами трудно, горожане не любят приезжих, «вырывающих у них кусок изо рта». К евреям не расположены в особенности. Ну да, — откликается рассказчик, — обычно евреи негодяи без причины, а сейчас они негодяи с причиной, вот и вся разница.

Достоевский может считаться евреем по своему психологическому типу и творчеству в гораздо большей степени, чем русским. Его книги — куда более скорбные, желчные, а, главное, много более нервно-рефлексивные, чем положено нормальному русскому писателю. Он смотрит на свежий, сильный, пьяно-веселый русский мир горящими, больными, запуганными, измученными, злыми глазами. Так не может смотреть на свою страну истинно русский человек, — каким бы умным и тонким он не был...

Нацисты употребляли термин «гетто» неохотно — иногда эксплуатируя его в целях пиара, словно всего лишь возрождали почтенный христианский институт, а в других случаях используя как этакое оправдание для применения все более жестоких мер. Некоторые нацистские лидеры, такие, как обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, вначале выступали против геттоизации, опасаясь, что гетто для евреев — естественная среда обитания, из которой они будут черпать силы.

«Этот парень из‑за океана пришел к нам без микрофона, без аффекта и изящества. Он ел с нами пайки и спал в спальном мешке. А потом я впервые услышал: “Возлюбленный, возлюбленный, возлюбленный, вернись ко мне...” Он написал эти строки о нас, он назвал нас братьями. Это был замечательный стих, он повторил его несколько раз, внося небольшие изменения. Эти слова запечатлелись в моем сердце...»

2 ноября исполнилось 100 лет со дня рождения поэта и переводчика Александра Ревича. В 2004 году Александр Михайлович дал большое интервью журналу «Лехаим». Сегодня мы снова публикуем беседу Татьяны Бек с Александром Ревичем.

В 1648–1649 годах казаки Хмельницкого, до сегодняшнего дня считающиеся на Украине национальными героями, нападали главным образом на польских землевладельцев, которые безжалостно угнетали их. Для восставших «нападение на евреев», которые часто были правой рукой шляхтичей, «было вторичной задачей», но и их из виду не упускали. Зато крестьяне, присоединившиеся к восстанию после его начала, «были настроены к евреям крайне враждебно и винили их в своих повседневных проблемах», поэтому они были рады возможности убивать евреев.

Рот, выросший в Ньюарке, в Викуахике, еврейском местечке, окруженном другими этническими анклавами, был способным, но не сверходаренным, хорошим мальчиком, притом упрямым. Много лет спустя Рот будет размышлять о «...тяге к нравственным исканиям, которую я впитал в своем еврейском детстве». Здесь мы видим не оставлявшую Рота всю жизнь одержимость темой табу и их нарушениями. Рот от романа к роману словно проигрывал заново подростковый бунт, попирая этические нормы — еврейские и прочие.

Если бы он жил в Америке или Европе, он был бы признан, как писатель ранга Сола Беллоу или Филипа Рота. Но он жил у нас: до Сталина, при Сталине и после Сталина. «Голодая, люди благодарили его за сытость. Погибая от его руки, выкрикивали здравицу в его честь. Этому я был свидетель. И этого я не могу понять. Истории нельзя задавать вопрос: что было бы, если бы?.. Она всегда закономерна. Что было, то было — она рассуждает только так. Не надо мне этой закономерности. Я хочу знать, что было бы, если бы этого не было. И что будет».