Эпоха всезнайства.

А ведь уже 2000 лет назад наши учителя всё об этом сказали одной фразой: «Как узнать мудреца? О том, что он не знает, он говорит: я не знаю».

Итак, Польша выбрала президентом человека, который считает оскорбительными для поляков признания польской вины в уничтожении евреев во время нацистской оккупации.

Тут есть интересный нюанс. Несколько месяцев назад в Польше произошел небольшой литературно‑политический скандал. Польская версия журнала «Ньюсуик» рассказала о том, что в одном из литературных альманахов патриотически настроенные критики назвали известного польского поэта, литературного критика проф. Юлиана Корнхаусера «Polakożerca». Polakożerstwo — так в польской историографии называют антипольскую политику Бисмарка. Чем же поэт заслужил такой ярлык? Стихотворением о погроме в Кельце, когда добрые поляки убивали вернувшихся из концлагерей в свои дома недобитых жидков. Правые литературные критики припомнили при этом и еврейское происхождение Корнхаусера. Его отец был как раз таким недобитым жидком, вернувшимся из Дахау. Польская мать, конечно, не в счет. «Еврей Корнхаусер».

Профессор все это никак не комментировал, зато его сын, Якуб, не нашел ничего предосудительного в упоминании еврейства отца в таком контексте: «Разве слово „еврей“ бранное?»

Мнение Агаты, дочери поэта, увы, не прозвучало. Можно предположить, что она с братом согласна. Но у нее не было времени на пустяки — она была занята предвыборной кампанией мужа. Избранного теперь президентом Анджея Дуды.

Анджей Дуда, победитель первого тура президентских выборов в Польше, во время дебатов заявил, что разговоры о польской вине в уничтожении евреев в Едвабне в 1941 году «оскорбляют польский народ».

Напомню, 10 июля 1941 года польские соседи сожгли более 300 евреев Едвабне.

О Едвабне историк Ян Томаш Гросс написал книгу. Едвабне повезло — о нем вспомнили. В тот же день аналогичные события произошли в нескольких километрах от Едвабне, в Радзилове. Но именно Едвабне стало символом, а не десятки других польских деревень и местечек.

Это, конечно, нехорошо для польской позы «народа‑жертвы» Второй мировой.

За события в Едвабне каялся от имени польского народа Квасьневский, потом нынешний президент Коморовский. И вот, по мнению молодого перспективного польского претендента в президенты, — своими извинениями они оскорбили польский народ.

Отмечали 50‑летие Государства Израиль. И «Лехаим» вышел с обложкой, посвященной событию, и весь номер был об этом. У парочки богобоязненных раввинов, русски языка, правда, не читающих, фотки вызвали отторжение — как «хасидский журнал» может отмечать ЭТО? Я, однако, держал оборону — еврейский журнал не может НЕ отметить это. Тогда на очередной раввинской конференции вопрос был вынесен на суд очень авторитетного, очень ортодоксального раввина старой школы. Я был заведомо уверен в поражении — как старику меня понять?!

Он выслушал пылкую гневную речь моих оппонентов, потом мои невнятные оправдания. Казалось, что и то, и другое ему было совсем не интересно. Наконец, он вынес решение:

— Если советского еврея не волнует Государство Израиль, и, тем более, если он его ненавидит, то это не потому, что он принял близко к сердцу майморим Ребе Рашаба. А потому, что он настолько ассимилировался, что его абсолютно не интересует что‑либо еврейское. И этот интерес надо ему вернуть. Это принадлежит ему по рождению.

Вопрос был снят. А ответ этот — он обо всем. О ненависти к «досам», о презрении к «свиноедам». Всё это, как правило, не идеологические войны, а абсолютно обычное, вульгарное, агрессивное советское жлобство.

Все насытились фотками хал в виде ключей самых неожиданных конфигураций?

Милый обычай, после Пейсаха испечь халу в виде ключа или с ключом внутри, что «помогает для удачи в заработке» — мне до женитьбы был известен только в качестве строки «В Хабаде нет обычая делать халу с ключом».

А вот моя жена из Израиля эту привычку привезла.

К счастью, этап ваххабистского выкорчевывания всего «чужого» к тому времени у меня уже прошел, и я с жениной привычкой никак не боролся. Думаю, что бороться с подобным нельзя. И вот почему. Ребе к «хабадским» обычаям относился более чем трепетно. Во многом само это понятие, «обычай Хабада», он создал. Однако, при этом, Ребе не просто «позволял», но и настаивал, чтобы люди, «присоединившиеся» к Хабаду, не отказывались от обычаев своих семей. Поэтому любавичские йеменцы носят пейсы‑пружины, потомственные иерусалимцы ходят в кафтанах, выходцы из семей «польских» и «венгерских» хасидов тоже сохраняют традиционные одежды отцов. Это, конечно, связано с Галахой об отцовских обычаях, но не только. Ребе объяснял одному моему знакомому, что сентиментальная, семейная связь с еврейством, которая проявляется вот в таком бережном отношении к домашнему иудаизму, совершенно необходима человеку для полноценного «контекста» собственного еврейства.

Большинство из нас, пишущих здесь на русском, стройной еврейской традиции в семье были лишены, и поэтому «абсорбировали» на первом этапе традиции семей, с которыми общались, учителей, друзей и т.п. 

Я уверен, что от этого всего не надо спешить отказываться, «прозрев».

Что до веры в волшебную силу халы‑ключа, то мне вспоминается прекрасная история с Сатмарер ров, реб Йолишем. Однажды молодой хасид спросил его, действительно ли ежедневное чтение отрывка Торы о манне небесной помогает разбогатеть. Реб Йолиш ответил, что помогает, но читать этот отрывок следует на рассвете. Потому что позже надо работать. Чтобы разбогатеть.

Впервые я переступил порог этой синагоги в 15 лет. Длинноволосый, в брючках‑дудочках и свитерке среди старцев в габардиновых костюмах, плотных сорочках и, конечно, в галстуках — я почувствовал себя янки при дворе короля Артура. Чужим среди чужих. Я робко сел на массивной скамье. Через 10 минут ко мне подошел Рубинштейн — высокий старик с копной седых волос: “Молодой чьеловьек! Ви перишли в синагогу или на танцы?! Где пиньжак?!” И довольный собой ушел.

Меня будто помоями облили. И тогда, вдруг, на мое плечо опустилась рука. Я обернулся и увидел старика с этой фотографии:

— Не слушай его! Б‑гу нужно твое сердце. Хоть под свитером!

На меня смотрел с любовью близкий человек.

И я остался.

Мои шестеро детей — это и его, реб Нутэ, внуки. Если бы не он, согревший меня после холодного душа, я бы ушел и никогда не вернулся, и их бы не было.

Наконец‑то пересеклись на гастролях с Шаей Гиссером. И сразу — фантастическая история.

Подходит к нам женщина. Соблюдающая. Обращается к Гиссеру:

— Вы меня, конечно, не помните. Мы познакомились в Ладисполи. Но вы наверняка помните моего сына. Ему тогда было 15. До вас нами плотно занимались миссионеры. Раздавали библии и т. д. И вот после этого вы давали урок о Хануке. И задали вопрос: «Что символизирует оливковое масло, которое мы используем для ханукальных свечей?». Сын поднял руку: «Может быть, то, что ноги спасителя перед тем, как его сняли с креста, смазали оливковым маслом?». И вы ему ответили: «Сынок, сотни поколений твоих предков только что перевернулись в гробу!».

*  *  *

На американском шабатоне, встретившись со старыми друзьями, много ностальгировали. И я вспомнил эпизод из общения с человеком, оказавшим на меня огромное влияние.

Один из марьинорощинских стариков — реб Ехил. Человек невероятной скромности, тактичности. Много раз я слышал, как ему, «томиму», ученику легендарного реб Шлоймо‑Хаима Кесельмана, знатоку Тании, гости задавали вопрос: «Вы хасид?». И он неизменно отвечал: «Я?! Нет, конечно». Мне это очень нравилось. И вот однажды при нем меня американские гости спросили: «Ты хасид?». Я быстро ответил: «Я?! Хас ве‑шолойм» (Упаси Господь!») Реб Ехил посмотрел на меня так, что я съежился: «Никогда так не говори». Я был потрясен: «Так вы же так всегда отвечаете на этот вопрос!». Реб Ехил посмотрел на меня с возмущенным удивлением: «Никогда я не говорил «Хас ве‑шолойм»!»

*  *  *

Ну что вам сказать? Был мне знак.

Я езжу на эти семинары, конечно. Но чувства у меня всегда смешанные. Может ли быть результат от таких пикников? Дай ответ. Не дает ответа.

И вот в шабес на «русском» шабатоне в штате Коннектикут я оказался за одним столом с примечательной семьей. Жена главы семьи, увы, приболела, так что он был с сыном, беременной невесткой и их двумя детьми. Молодая часть семьи — религиозная. И вот, разговорившись с ними, я быстро узнал, что молодые познакомились… на шабатоне 6 лет назад. Занавес. Больше вопросов не имеем.

Аэропорт Бен‑Гуриона. Жду товарища. Возле меня в инвалидной коляске сидит пожилая женщина, рядом с ней дочь лет 55. Прибегает взмыленная вторая дочь. Она сдавала машину, ее отправили куда‑то не туда, и вот только сейчас, за два часа до вылета она добралась. Все это рассказывается на неподражаемом одесском языке, ныне сохранившемся только в некоторых анклавах Нью‑Йорка.

— Я им так кричала! Они меня уже успокаивали: окей, вы уже здесь, не волнуйтесь!

Старушка испереживалась:

— Я уже молилась не знаю кому! Я думала, тебя украли!

Она все не успокаивалась, и вторая дочь попыталась остановить этот поток:

— Мама, все! Она уже здесь!

— Но я переживала!

— Но ты не одна переживаешь, ты всех переживаешь! Меня уже всю колотит!

— Я не с тобой разговариваю, а с дочерью!

— С дочерью она разговаривает! А я кто, не дочь?

— Ой, я уже ничего не соображаю! Смейтесь над старой мамой!

Они ушли, а я бы слушал и слушал!

Позитивненькое хотите?

Летел я в воскресенье в Нью‑Йорк на Аэрофлоте. Часа через три после взлета по громкой связи спросили, нет ли среди пассажиров медиков. Еще через два часа объявили срочную посадку в Исландии. У парня лет 23‑х приступ астмы. Приехали машины скорой помощи. Потом еще час выгружали его багаж.

Это очень хлопотно — лишний взлет‑посадка, два часа сидеть в самолете в Исландии… Но все вокруг меня в это время переживали только за человека, попавшего в беду.

Как говорил Жванецкий о России? «В драке не помогут, в войне победят». Нет, и в драке часто помогают.

Картинка вторая.

На обратном рейсе из Нью‑Йорка самолет был преимущественно ивритоговорящий. Я бы сказал, только иврито‑

Рядом со мной сидел израильтянин лет 65. Этакий бухгалтер на пенсии. Без кипы, но заказал кошер. В отличие от меня ‑‑ я заказал фруктовый набор. Но кошера ему не принесли, его не оказалось в списке. Тогда он взял обычную еду, порцию с курицей. Однако открыть ее ему не пришлось ‑‑ пассажиры вокруг, увидев это, завалили его кошерной едой ‑‑ пирожками от тети Гиндл, сэндвичами в упаковке боропарковской харчевни, салатами. Совершенно незнакомые люди. Он все это воспринимал как само собой разумеющееся.

Я много раз был в Кракове. Но никогда мне не приходило в голову поехать в Освенцим. Я вообще не ездил ни в один концлагерь.

И в Бабий Яр не ходил. Но вот лет десять назад я оказался на целый день свободен в Киеве. И решил поехать туда.

Один. Не было больше никого. Я пошел по этой долине смерти один. И мне стало физически плохо. Эта тишина вдруг стала гулом, воем в моих ушах. Будто одну ноту выплакивает одновременно миллион человек.

Я стал терять сознание и сел на землю.

Я никогда не был в Освенциме. И, наверное, никогда туда не поеду.

В газете «Вечерная Одесса», которую читали все тогда, на ее самой популярной полосе, сатирической, которая называлась, кажется, «Антилопа Гну», опубликовали фельетон о моем отце. Мне тогда было 15 лет. Не знаю, была ли там хоть толика правды, но хрустального унитаза «Ниагара» у нас дома точно не было. Утром в школе все старательно делали вид, что фельетон не читали. Но так старательно, что было понятно — читали.
Мне было ужасно обидно за отца. Я уверен, что любил и почитал его намного сильнее, чем все верующие своих богов.

Я знал точно, что делать с Вечеркой. Я перестал ее читать. Больше никогда я не открывал эту газету. Я запомнил на всю жизнь имена клеветников. И я никогда не смогу их уважать. Но почему и сейчас и тогда мне и в голову не приходило, что их стоит пристрелить?