Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books

Matti Friedman
Out of the Sky: Heroism and Rebirth in Nazi Europe
[Летающая крепость: героизм и возрождение в нацистской Германии]
Spiegel & Grau, 2026. — 256 p.

В середине 1944 года словаки подняли восстание против марионеточного фашистского правительства, и им удалось добиться появления пусть шаткого, но все же оплота антинацистских сил. Это событие уже не могло помочь евреям Словакии, две трети которых к тому моменту были депортированы в лагеря смерти. Но оно стало многообещающей возможностью для американцев, британцев и русских, надеявшихся, что этот анклав продержится до подхода Красной армии.

18 сентября, как рассказывает в своей захватывающей книге Матти Фридман, американский самолет B‑17 «Летающая крепость» приземлился в столице повстанцев — городе Банска‑Бистрица. На борту находились припасы, а также люди из Управления стратегических служб (OSS) и еще одна женщина — еврейка из Палестины, уроженка Словакии по имени Хавива Рейк. Она носила британскую форму и действовала под английским псевдонимом, но на самом деле она была эмиссаром ишува и вряд ли служила только правительству Его Величества. Ее тайная миссия состояла в том, чтобы поддержать уцелевших евреев в Словакии, которую вот‑вот должны были освободить, и оказать помощь практически не пострадавшим к этому моменту, но находившимся в большой опасности евреям соседней Венгрии. В городе она встретилась с тремя молодыми соотечественниками, которые участвовали в той же подпольной операции и высадились в стране с парашютами, чтобы добраться до Банска‑Бистрицы куда более рискованным способом. Против группы, расквартированной в местном роскошном отеле, выступил Эгон Рот — «молодой интеллектуал в очках» и местный сионистский лидер. В отличие от некоторых других местных евреев, он вовсе не был рад пришельцам.

До войны Хавива была советницей Эгона в движении «А‑Шомер а‑цаир», но это не помешало ему наброситься на нее и ее коллег. «Кто вас звал? Кому вы тут нужны?» — обрушился он на них. Хаим Хермеш, единственный член группы, которому удалось выжить и рассказать об этом, вспоминал, как Эгон кричал:

Вы хвастаетесь своей храбростью, вы явились сюда как будто представители какой‑то расы господ из Земли Израиля. Знайте: нам не стыдно, что нам приходится скрываться и унижаться, бегать и пробираться через границы, чтобы уберечь хотя бы еще одного еврея от этой жуткой могилы. Годами мы благодарим за каждый прошедший день и идем на всякие хитрости, чтобы каждый из нас смог стать на шаг ближе к Земле Израиля, и тут вдруг несколько «героев» садятся на самолет и прыгают прямо в открытую могилу.

В конечном счете слова Рота не так уж далеки от истины: примерно это и сделали парашютисты, и именно это, к вящему недоумению Фридмана, на долгие десятилетия превратило их в икону сионизма. «Странный разрыв, — пишет он в предисловии к своей книге, посвященной этим людям, — между мифическим образом этих героев и весьма скромными их достижениями стал той загадкой, которая привлекла меня к их истории и заставила меня на долгие годы погрузиться в их мир».

Часть этого времени Фридман провел в архивах и, похоже, прочел все, что когда‑либо появлялось в печати об этих «героях». Но написал он не еще одну сагу об их подвигах — таких уже и без него много, включая великолепную книгу Дугласа Сенчури «Разверзшиеся небеса» (Crash of Heavens), вышедшую всего несколько месяцев назад, — а рассказ о собственном «путешествии в их историю». Это книга человека, который репатриировался в Землю Израиля в подростковом возрасте, о нескольких незабвенных людях, которые сделали то же самое полвека назад, и том вкладе, который они внесли в теперешний облик страны.

Фридман изо всех сил старается поставить себя на их место и даже прыгнуть вместе с ними с парашютом. Хотя он сам воевал в боевых частях ЦАХАЛа и с большим чувством описывал собственный военный опыт (и многое другое), только когда друг‑парашютист сказал ему, что «неправильно будет писать книгу о парашютистах и не прыгнуть самому», он совершил свой первый — и, по всей видимости, единственный — прыжок с самолета (в Негеве). Он побывал в Банска‑Бистрице, Бари, Будапеште и во многих других местах, в которых разворачивалась продолжавшаяся восемь лет история, пытаясь представить себе, как выглядели ее герои и что они чувствовали в этих местах. Прежде всего, он старается понять, что заставило их пойти на такой поступок.

На первый взгляд никакой загадки тут нет. «Мы должны высадиться с парашютами в Европе, — объясняла Хавива, — подобно матери, которая врывается в горящий дом, чтобы спасти своих детей». В тот момент, когда Хавива писала эти строки, она уже два года не имела вестей от собственной матери. Последнее, что она получила, была одна из тех знаменитых лживых открыток, где говорилось, что ее мать переехала из своего дома в Банска‑Бистрице в «Генерал‑губернаторство, бывшую Польшу». Позднее, оказавшись в городе, Хавива увидела опустевший отчий дом. «Может быть, мы могли это предотвратить», — думала она. Фридман, со своей стороны, задается вопросом, «что именно она, по ее представлениям, могла бы сделать».

Все парашютисты, включая ту из них, которая получила самую большую известность, Хану Сенеш, точно так же «боялись за своих родных, оставшихся в Европе, мучались сознанием собственной относительной безопасности и неспособности помочь». Но дело заключалось не только в этом, и Хане удалось лучше всех выразить свои чувства словами. Дочь известного венгерского писателя и сама подающая надежды писательница, она увлеклась сионизмом в подростковом возрасте, бежала из Будапешта накануне войны, сменила имя с Анны на Хану и вступила в кибуц. Но вскоре этого ей стало недостаточно:

«Я знаю, что мне недостаточно быть простой работницей. Я не могу и не хочу ей быть», — сердится она в своем дневнике, где пишет теперь на иврите. В моменты слабости она сомневается, не зря ли приехала сюда, сможет ли она когда‑нибудь заслужить прощение за то, что бросила мать.

«Легендарная Хана, — рассказывает Фридман, — идеалистка, готовая на самопожертвование», но сам он не развенчивает эту легенду, а, наоборот, подтверждает ее. Например, он приводит в книге ее разговор с другим парашютистом (пережившим войну), состоявшийся в Югославии в тот момент, когда они готовились пересечь границу с Венгрией:

Однажды вечером Йоэль (Пальги) и Хана отошли от костра и отправились в лес. Хана призналась в своих внутренних колебаниях. Она осознает риск, но готова пойти на него. По ее словам, лучше погибнуть с чистой совестью, чем вернуться, даже не предприняв попытку, а если она потерпит неудачу, по крайне мере, евреи, находящиеся под властью нацистов, услышат о ее поступке и она станет для них источником утешения и храбрости. Возможно, эти слова вложили в ее уста позднее, но они звучат очень похоже на Хану.

Если Фридману эти слова кажутся вполне аутентичными, то причина здесь во многом в том, что они перекликаются со стихотворением, которое Хана передала другому парашютисту непосредственно перед выходом на роковую миссию:

Благостно спичке,
сгоревшей, но высекшей пламя;

Благостно пламени,
властвовавшему сердцами;

Благостно сердцу,
угасшему в схватке с врагами;

Благостно спичке,
сгоревшей, но высекшей пламя Перевод В. Горт. .

Фридман видит главным мотивом этого стихотворения акт горения: «То, что отделяет диаспору от Земли Израиля, а Анну от Ханы, — это действие». Действие, выраженное в первой и последней строках, по его словам, «лежит в центре всей миссии. На самом деле, мне кажется, что это ключ к тайне, которая всегда окутывала эти события, — что же это была за миссия и почему люди, которые, казалось, добились так мало, превратились в легенды».

Хану схватили, пытали и казнили, но ее стихи и ее история сохранились. Она и другие парашютисты были не столько командос, сколько создателями нарратива:

Их отправили, чтобы собственной жизнью написать сионистскую историю войны — историю, которая вселит в людей не отчаяние, а желание действовать. В этой истории евреи не жертвы, а герои. Войну их подвиг не изменит, зато он изменит воспоминания людей о войне, а значит, будущее. Перед лицом трагедии те, кто знает об истории парашютистов, не будут натягивать одеяло на голову, плакаться на жестокую судьбу или ждать, пока кто‑то другой что‑то сделает. Они посмотрят в ночную тьму, возьмутся за обрез двери и прыгнут.

В этом отношении, уверен Фридман, миссия парашютистов оказалась успешной. Стихотворение, которое Хана оставила товарищу, быстро добралось до Земли Израиля, Бен‑Гурион переписал его в свой дневник, и его положили на маршевую музыку. «В фильме “Нелегалы”, снятом всего три года спустя, в 1947‑м, эту песню уже поют еврейские беженцы, пытающиеся выбраться из Европы». Один из кораблей, на которых они плыли в Палестину, невзирая на британскую блокаду, носил имя «Хана Сенеш».

Фридман признается, что для него это не просто национальная, но и личная история. Подобно многим из тех парашютистов, он тоже покинул диаспору в подростковом возрасте и отправился в кибуц. Как и они, поначалу он был оптимистом. Они считали, что всем войнам скоро настанет конец, а будущее еврейское государство ознаменует начало новой эры, и он тоже, переезжая в Израиль из Канады в начале девяностых, верил, что вот‑вот наступит мир и в этой стране можно будет жить нормально. Он продолжал так думать во время собственной военной службы в Ливане и в последующие нелегкие годы. Но распространение антисемитизма лишило его всяких иллюзий:

Надежда на окружающий мир, заложенная в сионистскую идею, как мы знаем теперь, оказалась фантазией. Израиль может служить бастионом для тех из нас, кто живет здесь, способом уберечься от него, если сохранять бдительность. Это революция. Но это не решение.

Фридман смотрит на мир куда более мрачно, чем герои, о которых он пишет, хотя те жили в куда более мрачную эпоху:

В 1944 г. парашютисты верили, что можно прыгнуть, приземлиться и начать столь необходимые и неизбежные исторические перемены. Они были оптимистами. Они не представляли себе того, что знаем мы — что ты берешься руками за обрез двери и прыгаешь, но, когда ты приземляешься, складываешь парашют и поднимаешь голову, становится ясно, что ты не на земле. Ты на следующем самолете. И тогда ты прыгаешь с этого самолета, ударяешься о землю, перекатываешься, отряхиваешься — и видишь, что это еще один самолет.

Страх перед этой безжалостной реальностью и осознание того, что в ближайшее время вряд ли что‑нибудь изменится, заставили множество израильтян перебраться в более спокойные места вроде Кипра, Греции, Португалии и даже Таиланда — особенно в последние пару лет. И если Фридман все это время так думал, трудно понять, почему он сам никуда не едет.

Однако книга завершается не этими горькими размышлениями, а воспоминаниями автора о том, как он парил в воздухе над Негевом. Вдалеке была видна Масада, но это зрелище его не взволновало. Массовое самоубийство древних повстанцев, по его словам, — стерильный миф, и его жертвы не оставили нам «никаких стихов или молитв», в которых можно было бы услышать их голоса. Но еще он увидел гору Нево, с которой Моше незадолго до смерти смотрел на Землю обетованную, куда ему не суждено было войти. Моше «показал людям, кем он был и кем они могли быть, и дал им направление».

Об этих древних парашютистах Фридман пишет:

Странная и томительная сила парашютистов заключается не в военной победе, а в том, что за их собственной историей просвечивают более древние истории. Героиня избегает опасности и возвращается. Она произносит новые слова и совершает новые поступки. О ней будут помнить. Она стоит на горе и может бросить взгляд на грядущее. Но вступить в него она не в силах. Ее роль окончена.

По прошествии восьми десятков лет роли получают те, кто помнит Хану Сенеш и ее товарищей, — израильские граждане вроде Фридмана и его детей. Но в его словах слышна скорее грусть, чем триумф. В самом знаменитом стихотворении Хана молит Б‑га: «Пусть не исчезнут с земли / песок и море / шелест волны / молния в небе / молитва людей» Перевод В. Штивельман. , и читатель откладывает эту книгу с ощущением, что ее автор без страха смотрит в будущее Израиля, где война тоже не исчезнет никогда.

Оригинальная публикация: Leap of Faith