Материал любезно предоставлен Mosaic

В мире межконфессионального дискурса с его книгами, программами, лекциями, конференциями, заседаниями и декларациями последние годы проходят под эгидой Авраама. Выражение «авраамические религии» в начале этого века почти не использовали, теперь же оно распространилось практически повсеместно. Его употребляют и президенты США. Так, в 2022 году по случаю Ид аль‑Фитра, праздника, знаменующего окончание Рамадана, на приеме в Белом доме, где присутствовали лидеры американских мусульман, Джо Байден отметил, что в этом году Ид аль‑Фитр совпал с Песахом и Пасхой, и заявил: «Впервые за долгие годы три авраамические религии отмечают свои священные праздники в одно время. Подумайте об этом. Это говорит о многом».

А говорит это вот о чем: будь на дворе конец 1990‑х, американский президент выразился бы иначе. И вовсе не потому, что тема межконфессиональных отношений тогда не пользовалась интересом: пользовалась, еще как. Но в общем и целом в межконфессиональных дискуссиях мусульман не упоминали. Ограничивались евреями и христианами, а излюбленным выражением было «иудео‑христианская традиция».

Sic tempora fugit Так бежит время (лат.). — Примеч. перев. . И хотя сейчас в интеллектуальных кругах понятие «иудео‑христианский» уже не считается хорошим тоном, в прошлом веке оно было так же распространено, как ныне «авраамический». Впервые об «иудео‑христианской традиции» заговорили в Германии в 1800‑х годах. Как ни парадоксально, поначалу этим термином оперировали главным образом антисемиты, критиковавшие христианство за еврейское происхождение, которое его непоправимо испортило. В американский английский это выражение вошло в 1930‑х годах в рамках борьбы с антисемитизмом: оно подчеркивало общие корни и ценности иудаизма и христианства, — следовательно, тот, кто нападает на одну религию, нападает и на другую. После Второй мировой войны из‑за возмущения Холокостом и растущего общественного признания роли евреев в американской жизни термин «иудео‑христианский» распространился еще шире. Выдающиеся христианские богословы вроде Рейнгольда Нибура и Пауля Тиллиха продвигали представление о традиции, объединяющей евреев и христиан в общей битве за духовные идеалы западной цивилизации. Эту идею популяризировали газеты и журналы, ей отдал должное и другой президент, Дуайт Д. Эйзенхауэр. В 1952 году он заявил в одной из своих речей:

«Наша форма правления лишается смысла, если не зиждется на глубокой религиозности. У нас это, разумеется, понятие иудео‑христианства, однако это должна быть религия, которая утверждает, что все люди созданы равными».

В ту пору в Соединенных Штатах мусульман обитало не так уж много: иммиграция из арабских и других исламских стран была незначительной, поэтому и не возникало возражений из‑за того, что концепция «иудео‑христианства» оставляет их без внимания. (Если понятие «иудео‑христианской традиции» и вызывало тогда возражения, то разве только у еврейских и христианских мыслителей, доказывавших, что дефис, связавший обе религии, затмил кардинальные различия между ними.) Возражения против этого понятия появлялись постепенно. По мере увеличения мусульманского населения США вследствие изменившейся иммиграционной политики. По мере того как войны на Ближнем Востоке втянули Америку в еврейско‑мусульманский конфликт, в рамках которого к понятию «иудео‑христианская традиция» обращались для защиты и поощрения американской поддержки Израиля. Возражения возникали и в связи с тем, что 11 сентября и участие Америки в боевых действиях в Ираке и Афганистане вынудили американцев пересмотреть отношение к исламскому миру. Возражения возникали и потому, что в американском интеллектуальном дискурсе возобладала риторика мультикультурализма и антиколониализма с их отрицанием представления о западном господстве.

И, наконец, понятие «иудео‑христианского мира» попало в опалу как антимусульманское и эксклюзивистское. Прежде оно ассоциировалось с ценностями либеральными, теперь же его все чаще отождествляли с политическим консерватизмом. А высказывания вроде тех, которые позволил себе пастор Франклин Грэм (сын известного проповедника Билли Грэма и президент Евангелистской ассоциации), заявивший в 2002 году: «Бог ислама — не тот же Бог, что Бог христианства или иудео‑христианства… Я считаю [ислам] религией очень греховной и нечестивой», — лишь усугубили дурную славу этого термина. И когда от него отказались, его место заняло понятие «авраамический».

Разумный выбор. Вера в то, что Авраам — первый в мире истинный сторонник монотеизма, свойственна иудаизму, христианству и исламу. Образ Авраама играет фундаментальную роль во всех трех религиях, пусть в еврейском и мусульманском нарративе она более выпуклая, чем в христианском. Впрочем, и понятие «авраамический» давно вошло в английский язык: словосочетание «Авраамов завет» впервые встречается в 1807 году в трактате под названием «Два рассуждения о бесконечности и положениях благого завета Господня с Авраамом и его семенем».

Однако до второй половины XX века понятие «авраамический» все‑таки встречалось не так уж часто. Первым к нему обратился, пожалуй, ученый Джеймс Критцек в книге «Сыны Авраама: евреи, христиане и мусульмане». Как отмечает Аарон Хьюз, преподаватель религиоведения из Рочестерского университета, в статье «Авраамические религии: генеалогия», на католика Критцека повлияли идеи Луи Массиньона, французского мыслителя, тоже католика, писавшего о католическо‑мусульманском взаимообмене. Влияние Массиньона на католическую церковь отразилось в появившейся в 1964 году догматической конституции Lumen Gentium. В ней говорилось о Божественном «плане спасения», распространяющемся на «всех, кто признает Творца», а среди таковых в первую очередь на «магометан, исповедующих веру Авраамову: они, как и мы, поклоняются единому и милосердному Богу».

Так обретало популярность понятие «авраамический» — сперва медленно, потом все быстрей. Но то, в какой степени выражения вроде «авраамических религий» помогают достичь взаимопонимания между евреями, христианами и мусульманами, вызывает сомнения. С одной стороны, по замечанию Джона Левенсона, «поскольку иудаизм, христианство и ислам утверждают веру в единого Бога и проповедуют Его миру… то обращение к Аврааму как к источнику общности и родства этих трех групп представляется весьма разумным». С другой стороны, далее сам Левинсон делает оговорку: «…связь Авраама с нынешними [еврейскими, христианскими и мусульманскими] общинами, а также верованиями и обрядами, свойственными только им», может «стать тем пунктом, по которому они расходятся во мнениях, а не точкой соприкосновения, как хотелось бы многим».

И это еще мягко сказано. Действительно, между иудаизмом и христианством не существует серьезных противоречий по поводу Авраама: обе религии чтят одну и ту же еврейскую Библию и всё в ней изложенное почитают священной истиной (именно на этом основывается понятие «иудео‑христианская традиция»). Не то в исламе: согласно Корану, именно Ишмаэль, прародитель арабов, а не Ицхак, прародитель евреев, был любимым сыном Авраама, и именно Ишмаэля едва не принесли в жертву. А поскольку с точки зрения ислама версия жизни Авраама, принятая в иудаизме и христианстве, зиждется на фундаментальной лжи, тогда как иудаизм и христианство уверены в обратном — ложная версия как раз та, которая принята в исламе, — к чему называть их «авраамическими религиями»? История Авраама не то что не объединяет их как некое общее верование, а решительно разделяет.

Но разве не это и рассказывает нам Библия о сыновьях Авраама? Ишмаэль и Ицхак, Яаков и Эсав (раввинистическая традиция отождествляет его с христианством), Йосеф и его братья — их близость, как водится между братьями, неизбежно спорит с соперничеством и завистью. Нет уз крепче братских, нет ненависти сильнее братской, нет распри ожесточеннее, чем распря из‑за наследства. И это тоже часть истории Авраама и его потомков. Это тоже часть авраамической традиции.

Оригинальная публикация: Where Did the Idea of Three “Abrahamic Faiths” Come From?