В издательстве «Книжники» готовится к выходу книга «На их плечах». Это воспоминания о женщинах, соблюдавших законы иудаизма и сохранявших традиции в годы советской власти. Составитель книги Хаим‑Арон Фейгенбаум, чья семья тоже прошла трудный путь подпольного соблюдения, собрал воспоминания еврейских женщин или воспоминания о них, дабы показать, что, в то время как мужчины уходили на заработки, воевали или сидели в лагерях, именно женщины сохраняли традиционный уклад, соблюдали кашрут, давали детям религиозное воспитание.
Вера Хейн
Родилась в Воронеже в 1940 году, репатриировалась в Израиль с мужем и двумя дочерями в 1971 году.
Меня зовут Вера, но мое настоящее имя Двора. Как у всех выходцев из России, в документах у меня указано одно имя, а называли меня другим. При рождении меня назвали Двора, в документах я записана как Дора, а звали меня все почему‑то Вера. И я не успела спросить у мамы, почему именно Вера. Так уж сложилось. Есть люди, которые знают меня как Двору, есть те, кто знает меня как Дору, а есть те, кто зовет Верой. Когда я уезжала в Москву в шлихут , то услышала, что там наши девочки меняют имена. Я не знала, могу ли я представляться Верой, ведь мое еврейское имя Двора, а именем нельзя разбрасываться: сегодня одно, завтра другое. Я спросила у раввина, и он мне сказал: «Ты ничего не меняешь, Вера — это сокращенное от Двора, и Дора — это тоже сокращенное от Двора».
Родилась я в 1940 году в Воронеже. В Воронеже поселился еще мой дедушка по папиной линии. Звали его Арье‑Лейб Шиф, он в этом городе был моэлем и шохетом. Воронеж не входил в черту оседлости, и обычным евреям там селиться не разрешалось, но, видно, богатым евреям этого города понадобился моэль и шохет, и так дедушка попал в Воронеж. Насколько я знаю, дело его по продаже кошерного мяса процветало. Сказывалось и то, что рядом с Воронежем жили субботники.
Мой папа был 1912 года рождения, у него было еще два брата и две сестры. Один брат погиб; это был несчастный случай: он ехал на поезде, спрыгнул неудачно и погиб. Того брата, который погиб, звали Ицхок. Папу звали Ейсеф‑Хаим. Другого брата — Авром‑Эле. Сестру — Шейна, мы все ее называли Соня, в замужестве она получила фамилию Славина. И вторую сестру звали Рива, в замужестве — Домиховская. Все они жили в Воронеже, недалеко друг от друга, практически одной коммуной.
Семья у них была очень соблюдающая. И все они смогли передать это своим детям. Дедушка был глубоко религиозный человек, я не знаю, к какому течению хасидизма он относился, но хабадником он не был. Хасидом Хабада стал мой папа, а потом и сестры его вышли замуж за хабадников. Все стали хабадниками. Это, кстати, очень интересная история. Я не знаю точно, в каком году Ребе Раяц ехал в Ростов . У Ребе Раяца был внук, и он заболел по дороге . Надо было где‑то остановиться, и Ребе посоветовали переночевать у дедушки Шифа в Воронеже. Они остановились, там Ребе Раяц увидел папу. Папа был еще совсем молодой парень. Ребе сказал дедушке Арье‑Лейбу: «Отпустите сына со мной к нам в ешиву», — и дедушка его отпустил. Так мой папа попал в Ростов, а потом в Невель. О том, что он был в Невеле, мне уже свекор Авраам‑Арон Хейн рассказал: «Я с твоим папой учился вместе в Невеле». Потом папа был в Харькове, я это знаю из историй тех, кто с ним встречался там. Папа ушел от нас очень рано, мне тогда был всего 21 год. Папа был на фронте, на войне подорвал здоровье. Потом все время страдал желудком. Мама за ним ухаживала, как за маленьким ребенком за ним следила. Я даже не успела с папой поговорить о его жизни. Хотя в те времена они не очень‑то рассказывали. Мама говорила, конечно, больше, но мама тоже ушла рано, мне было 30 лет.
Мои родители познакомились в 1934/1935 году. Мама тоже из соблюдающей хабадской семьи. Родилась она в Погаре, в Брянской области. Ее отца и моего дедушку звали Рахмил Ходес, и он был хасидом Ребе Рашаба. Не могу сказать, в каком году, но до создания ешивы «Томхей тмимим» дедушка поехал в Любавичи. Там молодые люди сидели и учились, их называли зицерс, это от идишского слова «сидеть», а «Томхей тмимим» появилась позже. Когда я была в шлихуте в Москве, мы поехали с девочками в Любавичи, и там на стене фотографии первых учеников Любавичей, а под ними номера. И вдруг я увидела в первом ряду слева номер 63 — мой дедушка Рахмил Ходес, мамин папа, — он, оказывается, был одним из первых. Потом Ребе Рашаб послал дедушку шалиахом в Петрозаводск, поддержать там еврейство у детей кантонистов. Дедушка был и моэлем, и шохетом. Его жену и мою бабушку звали Двойра‑Хода, я названа в ее честь. У них было четыре дочери и сын. Мою маму звали Малка, ее сестер — Бейле, Фрейде и Добе. Бейлю еще называли Бертой, в замужестве она получила фамилию Горелик, все дети в семье пошли по дороге Тора у‑мицвот (шалиах в Москве Зуся Горелик как раз из этой семьи). Фрейде вышла замуж за Симона Джейкобсона (Якобишвили), он был очень близок к Ребе. У нее тоже три сына, все хабадники. Ее сын Гершон‑Дов‑Бер, известный журналист, был близок к Ребе, а сын Гершона Йосеф‑Ицхак — известный лектор.
У четвертой дочери Добы жизнь не очень сложилась, муж во время войны умер, дети так и не выехали из России, хоть все были религиозные, но ее внуки, ее правнуки, слава Б‑гу, здесь.
Маминого брата Бецалеля в 18 лет призвали в армию, он воевал, а потом пропал. Много лет никто ничего не знал о нем. Когда в 1946 году евреи стали нелегально выезжать из страны, мамины сестры — и Фрида, и Бейле — тоже решились. Фрида выехала, а Бейле не успела, ее мужа посадили, многие семьи прошли это испытание. Так вот, дедушка отказался ехать: «Вдруг Бецалель вернется, а никого не будет». Мы, конечно, остались вместе с дедушкой, и его предчувствия оправдались. В 1953 году, когда Сталина не стало, выяснилось, что мамин брат был в плену у немцев. Когда их из плена освободили, его спросили: «Поедешь в Америку или в Россию?» Он ответил: «Конечно, в Россию — у меня там семья». Он приехал, а их прямо с вокзала забрали на север, мол, если ты еврей и остался жив, значит, ты предатель. Его отправили на север рубить лес. Только в 1954 году он смог нам написать. Дядю звали Бецалель, но дедушка его назвал еще Алтер, чтобы не умер молодым, а состарился. Мне кажется, он ему дал второе имя, когда тот был в плену, по крайней мере, дома все его так называли — Алтер. Он вернулся, если я не ошибаюсь, в 1954 году. В Узбекистане были такие закрытые дворы, вокруг двора — забор, каждый приходящий стучал в наружные ворота. Это было очень раннее зимнее утро. Я помню, раздался стук, папа пошел открывать, а я приоткрыла двери, чтобы посмотреть, кто так рано мог прийти. Смотрю, заходит мужчина — телогрейка, бурки на ногах ватные, рюкзак, — папа с ним обнялся, а я думаю: «Интересно, кто это такой? Я его не знаю». Когда дядя Бецалель вернулся, дедушка еще спал, и у него рядом с кроватью, как всегда, стоял тазик с водой — негел васер . Мама подошла и говорит ему: «Тате, Алтер гекумен» . Дедушка открыл глаза и говорит: «Что?» Мама тихо сказала, она очень боялась, ведь дедушка уже был в возрасте. Я стояла в сторонке и смотрела, как дедушка сказал «моде ани» , сделал нетилат ядаим — и потом только обнял сына. Алтер потом женился на очень хорошей девушке, она жила напротив нас, из семьи Ганцбург, очень известная семья. Слава Б‑гу, их дети здесь, в Израиле, все религиозные, две дочери и сын.
Когда мы уезжали в Израиль, мы, конечно, хотели, чтобы и он поехал вместе с нами, написали Ребе письмо, и Гершон Джейкобсон ходил к Ребе, просил браху, а Ребе не дал. Мы тогда не могли понять почему. Алтер и сам очень боялся подавать документы, он столько натерпелся за свою жизнь, что не решался. Он очень боялся этой поездки и в конце концов остался в России. Когда в 1990 году я поехала в Самарканд, на могилы моих родителей, то оказалось, что всю религиозную работу там проводил Алтер. Видно, Ребе его оставил как шалиаха. Он был последним шалиахом в Самарканде. Что бы там ни было — свадьбы, не дай Б‑г, похороны, все приходили к дяде. Он все устраивал, все проводил. Он, к сожалению, там и умер, но его вдова и дети приехали сюда.
Я начала рассказывать про своих родителей. Они поженились в 1934/1935 году. В 1936 году родился мой старший брат Арье‑Лейб (Лева). Его назвали в честь дедушки. В 1938 году родился Гершон‑Дов‑Бер (Боря), это мой второй брат. Потом в 1940 году родилась я. В 1941‑м началась война, папу забрали на фронт, а когда он вернулся в 1946 году, родился Бецалель.
Когда началась война, мы жили в Воронеже. Воронеж очень рано начали бомбить, где‑то уже в июне‑июле 1941 года. Маме удалось эвакуироваться вместе с семьей Славиных и Домиховских, то есть вместе с семьями папиных сестер Шейны и Ривы. Они вместе попали в Среднюю Азию, в городок Камыш‑Лабаш в Казахстане — это даже не городок, а станция. Нас всех там выгрузили, казахи дали нам какую‑то комнату — конечно, спали мы на полу. Старший брат — ему было пять лет — помнит, как мама ходила в лес и приносила колючки, палки, чтобы чем‑то топить. Казахи предлагали молоко, но мама не брала, потому что молоко было верблюжье. Все это было очень‑очень трудно, но она выкручивалась. Как‑то мама говорила, что ей очень помогло то, что она взяла с собой белые простыни. Местным был нужен белый материал, и она его меняла на продукты. Мне в этот момент было полтора года, я, конечно, заболела тифом. Брат мне рассказывал, как я была в больнице, а больница находилась в полуподвале, и окна прямо от земли начинались, и мама была со мной в больнице, а они приходили с братом, заглядывали в окно и видели, что у меня рука как палочка висит.
Потом из Самарканда в Казахстан приехал один еврей по фамилии Мишуловин. Он случайно встретился с мамой, понял, что она еврейка, по тому, как она была одета, по ее косынке, и спросил, кто она и что. Мама ему рассказала и упомянула, что не знает, где ее отец и где ее сестры. И вдруг оказалось, что он с ними знаком и они в Самарканде. Мама решила ехать в Самарканд. Когда она пришла в больницу меня забрать, врачи сказали: «У вас еще есть дети?» Мама отвечает: «Да, у меня два сына». «Вот, — говорят, — берегите их, потому что дочке вашей уже недолго осталось». Но мама не поверила и сказала, что забирает меня с собой. Она повезла меня больную в Самарканд. Это, конечно, отдельная история. Во время одной из остановок в пути она нас, детей, оставила и пошла за водой, возвращается, а вокруг меня люди стоят. Окружили меня, а я сижу, плачу. Тогда очень часто подкидывали детей. Ведь в детдом брали только тех, у кого нет родителей, и те матери, которые чувствовали, что им самим уже не под силу, детей подкидывали. И вот эти люди решили, что я подкидыш, и стояли, обсуждали: «Ой, как жалко», куда, мол, ее взять. И тут мама подошла. Это все, конечно, мама пережила — не я, я этого и не помню.
Таким образом в 1942 году мы попали в Самарканд, где уже жили Горелики и семья другой маминой сестры — Добы. В Самарканде образовалась большая еврейская община, очень много хабадников туда приехало. Там было не просто, но, когда родные рядом, это уже совсем другое дело.
Папа вернулся с фронта в 1943 году. Он был сильно ранен — сквозное ранение в правое плечо, рука была согнута и не очень действовала. Кроме того, выяснилось, что в армии перед каким‑то боем им всем раздали красные книжечки. Считалось, что как коммунисты солдаты будут лучше драться. Короче говоря, папа вернулся с войны раненым и коммунистом.
Потом эта книжечка не только ему, но и всему Самарканду помогла. Люди тогда очень бедствовали. В субботу ведь евреи не могли работать, а значит, и пойти на производство они не могли. А хлеб только по карточкам. Кто не работает, тот и хлеб купить не может. Пришел к папе хабадник, сам Лейзер Нанес, и сказал: «Ты молодой, ты коммунист, сделай что‑нибудь, организуй». Папа пошел в райисполком — он был человек очень общительный, деловой, — и его назначили председателем артели имени Кирова. Это была маленькая артель. Они имели хлопковое поле, а кроме того, у них были шелковичные черви. Папа же был очень предприимчивым. В Самарканде жило много польских евреев‑беженцев в очень тяжелом положении. Я помню, у нас на улице жила девочка из такой семьи, мы были подружками, нам было 4–5 лет, и вот у них дома была абсолютная пустота. Такие люди очень нуждались, а среди них было много портных, ткачей, стеклодувов и людей с другими нужными профессиями. И вот папа открыл алюминиевый цех. Я приходила туда смотреть, как в большой печи растапливают алюминий, переливают его в формочки, и получается сковородка, кастрюля, казанок. В то время ведь не было посуды, и это был очень ходкий товар, его расхватывали. У папы в цехах делали стекло, например стекло на лампы. Там тоже были большие печи, где плавили стекло, и с помощью длинных трубок выдували формы. Был и ткацкий цех — тогда ведь и тканей никаких не было. И эта артель стала одной из самых знаменитых. Что важно: в субботу все цеха были открыты, но никто не работал. То есть рабочие приходили в пятницу и приносили талес, сидер . В субботу там был миньян, был фарбренген . Если бы кто‑то пришел проверять, то увидел бы рабочих на своих местах. Кроме того, папа раздал карточки всем, кто работал, а также и тем, кто не работал. У всех евреев были рабочие карточки, все могли пойти в магазин и купить продукты, это было большое дело. Папа был очень добрый, очень веселый по натуре человек, общительный. Все его обожали. Кстати, нужно понимать, что в этих цехах не только евреи работали, так что взятки приходилось раздавать налево и направо. Надо же было, чтобы все молчали. Как могли, выкручивались. Например, сезон сбора хлопка — как раз месяц тишрей . Были случаи, когда у папы просили рабочих, он говорил: «Обязательно!» — и тут же посылал человека передать, чтобы никто дома не сидел. И когда шли всех собирать, то никого не было дома. Что делать? Человек ушел — и нет его дома. Все это получалось только с Б‑жьей помощью.
Нам, детям, все это представлялось веселой и интересной игрой, но было очень непросто. Разное случалось. Например, у папы работал один еврей, одинокий. Пришел к нему еврей, ему плохо, и папа помог ему с работой: делай краски, зарабатывай на здоровье. И вот этот еврей как‑то сидит у папы в кабинете, спиной к двери. Вдруг в кабинет заглядывают, спрашивают у папы: «Скажите, пожалуйста, такой‑то к вам заходил?» Папа спрашивает: «А что такое?» Те: «Нам нужно с ним поговорить». Папа понял, что‑то здесь не то, отвечает: «Он был у меня, но только что вышел, вы его не встретили по дороге?» Те говорят: «Нет». «Вот только вышел, наверное, он направо пошел». Те вышли, папа открыл окно и говорит этому еврею: «Беги!» Папа никогда не жаловался, не паниковал, никогда нам о своих бедах не рассказывал, но мы знали, что когда он приходит домой и ходит из угла в угол, то дела плохи. Но, несмотря ни на что, дома у нас всегда было весело и интересно.
Мы жили большой семьей. Мужа маминой сестры Бейлы посадили за то, что они хотели выехать в Израиль, и, когда его посадили, она приехала к нам с тремя сыновьями. Потом приехала вторая сестра, тоже с тремя сыновьями. И вот так мы жили. Всегда у нас первых делом сажали детей за стол. Когда дети поедят, садились взрослые. Мы жили в доме с большим двором, принадлежавшим бухарским евреям. В этом доме мы снимали квартиру, точнее, большую комнату; или это мне она казалась большой, мне же тогда было мало лет. Комнату разгородили шкафами, чтобы отделить спальню от столовой. На кухне пол был земляной. И в такой же квартирке жили Горелики. В том же дворе сняла жилье и другая сестра — Доба. И так мы жили там одним колхозом. Конечно, после того, как папа вернулся, стало немного легче. Папе как председателю артели дали фаэтон и лошадь. Кучера звали Юда, он тоже был еврей. Так что можно сказать, что у нас был свой выезд.
Мы жили в Старом городе, там было много бухарских евреев, все они соблюдали субботу, все были религиозные. Я помню, папа сделал у себя на работе сукку, которую можно было собирать. Мама засаливала целые бочки капусты, помидоров, огурцов, и каждый тишрей люди приходили к нам, и в другие праздники тоже. У нас делали фарбренген, а потом шли в синагогу. Делали «паровоз»: папа — очень высокий — шел первым, а все остальные — за ним, паровозом, ту‑ту‑ту, и до синагоги. В то время еще можно было пойти в синагогу; начиная с 1949 года это уже было невозможно.
Братья мои некоторое время ходили не в школу, а в хедер. Все, конечно, делалось так, чтобы никому чужому даже в голову не могло ничего такого прийти. Это было государство в государстве. Сняли двор, открыли хедер, дети приходили туда с утра. Старший брат до пятого класса не ходил в советскую школу, второй брат — до четвертого. Вечером к ним приходила учительница русского языка Мария Афанасьевна. Я во время этих уроков сидела рядом с ними и, видимо, как‑то весь материал впитала, так что когда в 1947 году я пошла в школу, то сразу во второй класс. Братьям пришлось тоже идти в школу — уже в 1949 году.
Вообще, в 1948–1949 годах многое изменилось. До этого можно было праздновать праздники, ходить в синагогу. Теперь же пожилым людям еще разрешали ходить в синагогу, а молодые уже не могли. В частных домах появились миньяны, и в нашем тоже. Все праздники у нас дома был миньян. Если дедушка ходил с бородой, то папа уже — без бороды, это просто было невозможно. То есть люди папиного поколения все были безбородые. С другой стороны, в Узбекистане все ходили в тюбетейках, так что ходить в головном уборе не было проблемой. Женщины‑узбечки — все в косынках, и наши женщины — все в косынках. Все местные скромно одевались, в те времена вообще у женщин не было брюк. Так что в отношении одежды не было особенных проблем.
Нам, детям, было очень интересно и приятно в доме, потому что все время к нам приходили какие‑то люди, все время организовывались фарбренгены. Жизнь же родителей проходила в постоянном напряжении. Нам, детям, они этого не показывали, мы всё видели в розовом свете. С другой стороны, мы очень хорошо знали, что творится и что надо молчать. Были тяжелые времена. Я помню, когда мне было лет 10–11, я шла в школу и видела аресты. Это был 1950 год, тогда забирали пожилых людей. Именно пожилых людей, пожилых и очень пожилых, потому что решили, что это они учат детей Торе. Не будет кому учить — не будет корней, и с еврейством покончено. Вот тогда арестовали дедушку Льва Леваева. И многих‑многих других. У нас жила тут женщина, Фрида Ладаева, ее свекор и дедушка Льва Леваева были друзьями и вместе прятались на чердаке. И она рассказывала, как это было страшно, когда пришли их арестовывать и как эти старики, бледные как полотно, спускались по лестнице. Мы своего дедушку Рахмила отправили в Баку подальше от всего этого. Там жила его сестра. Очень тяжелые были времена.
Папа, пока мог, всем помогал, до поры до времени это сходило с рук, а потом пришла и его очередь. Году в 1951–1952‑м его арестовали. Мы были в ужасе, но мама приложила все возможные усилия, чтобы ему помочь. Нашли хороших адвокатов, нашли нужных людей, нашли деньги. Папа сидел недолго, потом был суд. Все, конечно, уже были подкуплены. Мы, дети, присутствовали на суде. Папу завели в зал. Я помню, как я плакала и не могла остановиться, это было очень тяжело — видеть его в таком положении. Выступал адвокат, говорил, что папа — фронтовик, коммунист, что правая рука у него почти не действует, что он много работал, честно и праведно служил Родине, создал артель имени Кирова, «а вот сидят его маленькие дети и плачут». Перед тем как папе дали последнее слово, попросили всех присутствующих выйти. В зале было много его друзей, все очень переживали. И там же присутствовал такой Мойше Нисилевич. Когда он выходил, он сказал папе на идише: «Попроси Ребе Раяца, он же тебя знает, попроси, чтобы он помог тебе». Папа нам потом рассказывал, что, когда ему дали последнее слово, он встал и увидел, как Ребе Раяц протянул ему руку и сказал: «Сиди, ничего не говори, не надо ничего говорить». То есть папа встал и сел, и суд вышел на совещание. Потом вернулись и огласили, что улик нет, его освободили прямо из зала суда. Он совершенно измученный вышел к нам и сказал маме: «Малка, кум, гейн ахейм, пойдем, я так устал». Мы пришли домой, тут прибегают к нам и говорят, чтобы он срочно уезжал, иначе его снова арестуют. Его отпустили, а вечером пришли забирать опять, но он уже уехал. Уехал в Ташкент. И в Ташкенте он жил у семьи Кругляк. Моя старшая дочь теперь замужем за сыном этих Кругляков, так в мире все связано. То есть мы жили в Самарканде, а папа был в Ташкенте. Я не думаю, что его очень сильно искали, иначе бы нашли. Прошло время, и он приехал на праздники домой. Ему оформили такую справку, будто его дело еще расследуют и он не подлежит аресту. Мама отнесла эту бумажку в милицию. Не успел он приехать, как те же недруги, те же антисемиты на него донесли. Он пришел с молитвы, а его уже ждут. Он был одет в пальто, а под пальто — талес. По дороге он попросился зайти во двор, в туалет. Зашел во двор, где жила бухарская семья, оставил у них талес. Так его снова забрали, но мама пошла в милицию, нашли эту справку; одним словом, освободили. Так что жили родители в постоянном страхе, но нас, детей, смогли уберечь от него.
И все у нас было как полагается. И бат мицву мне праздновали: я помню, как собрала своих бухарских девочек и мы сидели за столом. Моим братьям справляли бар мицву. Старшему делали дома, а перед бар мицвой Бецалеля вышла неприятность. Кто‑то из знакомых справлял у нас дома, зашли чужие, дело получило огласку, в общем, младшему брату дома бар мицву справить не удалось, справляли у Мишуловиных, было подпольно, тихо. Когда сегодня начинаешь об этом думать, непонятно, как родители все это смогли, но у них получалось. Например, молоко. Там недалеко жила бухарская женщина, у которой была корова. Мама шла к ней с ведром, присутствовала при дойке, и так мы получали халав Исраэль. Дома мама делала творог, простоквашу. Мясо у нас было раз в неделю. Шойхет был хабадский, но ему в качестве меры предосторожности часто приходилось менять место работы. Раз в неделю к нему приходили и брали мясо. Куриц покупали на базаре, шли в другой конец города к шохету, резали, приходили домой, ощипывали, солили‑мочили. Все это я в четырнадцать лет делала уже очень быстро. Это было совершенно естественно.
На Пурим, например, в Израиле в качестве шалахмонес покупают сладости, а в Самарканде каждый приносил то, что сам испек. Все знали, что у одной хозяйки штрудели выходят особенные, а у другой — хворост. У нас дома была такая печка, стояла чуть ли не в середине комнаты. И в ней мама все пекла. Приходили ее сестры Белла и Доба, и всю ночь они втроем пекли. Утром мы вставали, какой это был аромат! Весь стол завален печеным. Мама готовила мишлоах манот. Мы укладывали их в сумки, каждый брал по две, и мы с братьями шли из дома в дом. Приносим шалахмонес, получаем, идем дальше. Дмей Пурим нам не давали, у нас не было этого. Когда в Израиле моя дочь первый раз отнесла шалахмонес и принесла мне шекель, я сказала: «Отнеси сейчас же назад». Мне объяснили: «У нас есть дмей Пурим». А у нас было принято давать только дмей Ханука. В праздник, конечно, собирались, но никогда не приходили в один дом, боялись. Собирались семьями. На Пурим всегда было очень‑очень весело. Кстати, мы не переодевались, но у нас дома была своя традиция: отцы и сыновья танцевали вместе. Это было очень красиво.
У нас дома всегда собирались на йуд тет кислев . Все собирались именно у нас. Мама была очень аккуратная женщина, дома были, как в России это принято, накрахмаленные салфетки, дорожки. Я помню, мама готовила, готовила и готовила. И мы с ней до трех ночи подавали еду, убирали посуду, потом, когда силы заканчивались, уходили спать. Многие в этот день оставались ночевать у нас, даже ставили для них кровать в столовой. Утром, когда мы вставали, то весь дом был полон людьми, спали на кроватях, подоконниках, скамейках, под столом и на столе. Когда мамы не стало, то раввин города сказал, что надо разобрать стол в столовой и доски положить ей в могилу. Это будет свидетельство того, как она жила.
В Песах была отдельная история с мацой. Сначала нужно было достать пшеницу. Договаривались с колхозом, в определенное время года туда на грузовой машине ехали наши ребята, косили эту пшеницу, молотили, арендовали мельницу, чистили ее, новые камни ставили и там мололи эту пшеницу. То есть у нас на Песах была маца шмура. Потом арендовали двор — это называлось подряд — и строили там новую печь. Строили печку полностью или только ту часть, где печется маца. Ставили новые качалки, новые доски. Потом качалки стеклом очищали, чтобы теста на них не было. За день можно было испечь, скажем, десять килограммов мацы. Собирались семьями, чтобы «выбрать» эти десять килограммов. Одна семья пекла три килограмма, другая — два, третья — пять, и это был их день. На следующий день — другие семьи. И так каждый день. Дети, конечно, ходили помогать. Мы это очень любили. Какова была наша обязанность? Мы носили мацу. Были такие специальные круглые подушки: карман с одной стороны и с другой стороны. Так я — руку в карман, подхожу. Мне кладут мацу. И я бегу — не иду, а бегу — к печке, там пекарь вкладывает руку с другой стороны и мацу кладет в тандыр, в Израиле называют это табун. Все это надо было делать быстро. И вот женщины раскачивают и кричат: «Подушка! Подушка! Подушка!» — а мы бегаем туда‑сюда. Это был для нас день развлечения. В одной комнате сидели и делали тесто: один насыпал муку, другой наливал воду. В другой комнате мяли, потом раздавали кусочки. Нанимали женщин, которые стояли и раскатывали тесто. Одна раскатывает, дает другой. Еще были такие люди, которые без конца ходили и следили, чтобы не оставалось теста на столах, где его раскатывали. И без конца чистили, чистили, чистили. Это была тяжелая работа! Куриные перья связывали в пучок и их концами делали дырочки в маце. Понятно, что все это делалось под большим‑большим секретом. И под большим страхом.
Если уж я рассказываю про наше детство, нужно и школу упомянуть. Школа наша была хоть и не еврейская, но еврейская. Как это понимать? В школе было очень много бухарских евреев. Директор — бухарский еврей. Преподаватели — почти все евреи. Конечно, там учились и корейцы, и татары, но евреев было очень много. В школе были русские классы и узбекские классы. Бухарские евреи часто шли в узбекские классы, хотя и в русских классах они тоже учились. Так что антисемитизм особенно не чувствовался.
В школе нам помогала та же учительница русского языка Мария Афанасьевна. Она бывала у нас дома и вошла немножко в курс дела, хотя была русской. Мама ее «благодарила» каждый месяц, и она закрывала глаза на то, что мы по субботам или праздникам не приходим, а если приходим, то не пишем. Мальчики, когда стали чуть старше, ушли в вечернюю школу для рабочей молодежи. Эта школа в пятницу вечером уже не работала, а в субботу и подавно.
Я же ходила в школу до десятого класса. По субботам в основном не писала, хотя случалось, что это было совсем невозможно. Мы знали, что есть одна жизнь дома и есть другая жизнь вне дома. И вне дома мы должны знать, кто мы есть. Это было очень глубоко внутри нас. Мы помнили об этом, когда шли в школу, когда в университете учились. Понятно было, что специальность нужна, но вместе с тем, когда девочки из класса, например, с кем‑то встречались, с кем‑то гуляли, мы знали, что это не наше. Мы не выделялись, старались не выделяться — наши одноклассники и одногруппники даже представления не имели, что есть религиозные евреи. Многие евреи, которые там жили, об этом не знали. Я помню, как‑то раз братцы мои, их товарищи и я ехали в автобусе поздно ночью, откуда‑то возвращались. Все мы были уже подростками, лет по 13. В автобусе было пусто, только одна пожилая пара. И мы почему‑то стали говорить между собой на идише, а они стали нас рассматривать, смотрели то на одного, то на другого. Потом спросили у меня: «Скажите, откуда вы?» Я зачем‑то сказала: «Мы из Черновиц». Она мужу говорит: «Видишь, я тебе сказала, у нас в городе нет такой молодежи». Мы не могли выделяться, мы не имели права выделяться.
Меня, конечно, приняли в пионеры. Без красного галстука никуда, но он ничему не мешал. Потом меня приняли в комсомол. Это ничего не прибавляло к нашей жизни и ничего не убавляло. Я была комсомолкой, а папа был коммунистом — и что с того? Мне этот комсомол что был, что не был, а папа свою красную книжечку использовал на благо других.
Конечно, все надо было скрывать. И очень хорошо надо было скрывать. Это мы, дети, очень хорошо знали с малого возраста. Например, я человек общительный по натуре, у меня в классе со всеми были хорошие отношения, но дружила я только с бухарскими еврейками, они переехали потом в Израиль. И до сегодняшнего дня мы подружки. А у моих братьев в друзьях были наши хабадские ребята. Не было других друзей — ни у меня, ни у них. Хабадские семьи были нашими друзьями, общиной. Ко мне из неевреев и домой почти что никто не ходил. Я помню разве что, когда мне исполнилось двадцать лет, меня девочки упросили отпраздновать день рождения, им хотелось попробовать фаршированной рыбы. Мама сделала фаршированную рыбу, пришли мои девочки, мы посидели. И все.
Когда я пришла работать в школу, соблюдать стало проблематичней. Как преподавателю не работать в субботу? После окончания института нас посылали на три года в сельскую школу, то есть сначала отработай на селе, а потом получишь диплом. Уехать куда‑то в колхоз я никак не могла. В Самарканде была такая женщина, которая за всех нас просила, Фаня Пиль, зихрона ле‑враха . И эта Фанечка помогла мне устроиться в узбекскую школу в семи километрах от Самарканда. На таджикском я говорила, поскольку росла с бухарскими. И каждый день я туда ездила. И пришла к директору и сказала, что папа у меня очень болеет, а папа действительно болел в это время, и мама все время за ним ухаживает, а в субботу мама работает целый день, и я должна оставаться с папой. Так что я готова работать все дни, кроме субботы. Он, конечно, не имел представления, что такое суббота, и он мне сказал: «Пожалуйста», — и так я получила свободный день. Я, конечно, старалась работать так, чтобы он был мной доволен. Меня и в праздники не было никогда. Я всегда была со справкой, что я больна или еще что‑то. Так как директор ценил меня, все это сходило с рук. На следующий год я ему опять сказала, что я прошу свободный день субботу. И опять он мне разрешил. Я работала в этой школе до свадьбы. И все время у меня был свободный день в субботу. После свадьбы я поехала в Ташкент.
Муж мой родился в Ленинграде. Он из семьи Хейн, это старая хабадская семья из Невеля. Его папа, кстати, в Невеле учился в ешиве вместе с моим. Дедушку моего мужа по женской линии звали Иче Раскин, был такой известный моэль в Ленинграде. В 1937 году, во времена ежовщины, когда началась волна арестов, ему сказали: «Иче, убегай, иначе арестуют». Он ответил: «Как я могу уехать?! Рождаются мальчики, кто будет делать обрезание?» И остался. Когда за ним пришли, он понял, что вряд ли вернется, а у него было четыре дочери, и он им сказал: «Об одном вас прошу — чтобы вы шли по моей дороге», — и за эту фразу получил пощечину от конвоя. Его арестовали, и больше его никто не видел. Потом, в 1990 году, когда открылись архивы, мой брат Бецалель Шиф нашел его дело, и там было написано, что через сорок дней после ареста его расстреляли. Когда его уводили, он сказал своей дочери и моей будущей свекрови Мине, чтобы свадьбу не откладывали. И она вышла замуж. В 1946 году, когда все стали нелегально уезжать, его родители тоже хотели уехать, добрались до Львова, но так получилось, что они опоздали. Кто‑то их всех сдал, выехать они не успели, а в КГБ остались документы всех, кто хотел уехать, и их искали. Искали моего свекра, искали его братьев и многих других. То есть они успели уехать из Львова, но их адрес нашли и пришли за ними. Свекор в это время был, кажется, в Ессентуках на лечении. Послал оттуда телеграмму, сообщил, когда приезжает. Когда за ним пришли, его не было дома, но они увидели телеграмму и встретили его на вокзале. Мина на Песах поехала с передачей, хотела привезти мужу мацу. В этой очереди с передачами стояли многие хабадники, и они потом рассказали, как она подошла к окошечку, ее спросили: «Вы Хейн Мина? Зайдите на минутку». Она зашла и уже не вышла. Ее тоже арестовали. Дело в том, что сестрой Иче Раскина была знаменитая муме Соре (Сара Каценеленбоген). Она часто бывала у моей свекрови в доме, власти ее искали и не могли найти. Мине во время допроса сказали: «Мы знаем, что у вас дети. И мы, как правило, не арестовываем мужа и жену вместе. Вы скажите, где эта муме Соре, и мы вас отпустим», — но она не сказала, не могла купить себе свободу такой ценой. Когда она стала плакать, ей сказали: «Москва слезам не верит». Она ответила: «Я не для Москвы плачу». Ей дали десять лет, и ее мужу дали десять лет. Их посадили в 1950 году, отсидели они шесть. В 1953‑м умер Сталин, стали пересматривать документы и в 1956‑м их освободили. Моему мужу, когда его маму арестовали, было двенадцать, а его младшему братику — три. Так что он бар мицву свою справлял сам, пришел в синагогу и сказал: «У меня сегодня бар мицва». Сначала его взяла одна тетя, маленького брата взяла другая тетя. Они жили отдельно, но недалеко друг от друга, в принципе, хабадники всегда старались жить рядом. Маленький жил в основном у Юды Ботерашвили, был в Малаховке такой известный хасид, его жена была из Хейнов. Потом младшего взял к себе в Самарканд Берке Хейн, брат моего свекра, и он там жил, пока родители не вернулись. А мой муж жил в Перове у дедушки Переца Хейна. Родители после освобождения поехали в Самарканд. Им особенно и некуда было ехать, а в Самарканде была большая хабадская община. Там они наконец смогли воссоединиться, жить одной семьей. Мой муж приехал в Самарканд после того, как в Москве окончил техникум, его специальность связана с авиационными и судовыми приборами. В 1961/1962 году он вместе с семьей уехал в Ташкент. Он уехал, но часто приезжал в Самарканд. В Самарканд вообще многие еврейские ребята приезжали в отпуск или на лето. Например, в Москве была семья Кругляк, сейчас мы родственники с ними. Они были очень еврейские ребята, но соблюдать идишкайт в Москве было трудно, и они часто приезжали. И мой будущий муж приезжал, бывал у нас в гостях. Приходил к нам, приходил, пока мы не решили пожениться. Мне в этот момент было 24 года, ему — 25.
Свадьбу сыграли в Ташкенте в 1964 году. Хупу поставили во дворе у Гореликов. Сверху над нами держали талес. И когда закончилась хупа, я смотрю, на заборе все соседи наши повисли и смотрят, они тоже были евреи, но хупу видели в первый раз. С одной стороны двора сидели мужчины, с другой — женщины. Была музыка, а специальных свадебных фотографов тогда не было. Свадьбы вообще у нас проходили очень интересно. Когда была свадьба, то весь город готовил, все принимали участие. Например, всегда была проблема, где взять кошерную посуду. Перед свадьбой брата папа, например, пошел в магазин. Там, конечно, его все знали, он взял совершенно новую посуду. Отнес все в микву, мы сделали все, что надо. А после свадьбы все отмыли, вычистили и отнесли назад в магазин. Для моей свадьбы мы, конечно, все готовили сами. Я, помню, тоже принимала очень активное участие в готовке. Свадьбы продолжались всю ночь. Казалось бы, что можно делать всю ночь? А было очень весело. Моя свадьба, как все хабадские свадьбы, была чрезвычайно веселая.
К тому времени, когда я вышла замуж, братья были женаты, папы уже не было, я жила в Самарканде только с мамой. Так что после свадьбы я переехала в Ташкент, мой муж там работал на авиационном заводе, а мне преподавать все равно где. Моя мама потом продала квартиру в Самарканде и тоже к нам приехала. Младший брат Бецалель учился в Ташкенте, он юрист по специальности. Второй мой брат Гершон остался в Самарканде. Он там организовал цех фотометаллографии, многие наши хабадники у него работали, это давало им возможность зарабатывать и вместе с тем соблюдать. У него, как когда‑то у папы, был открытый дом, фарбренгены. У себя во дворе он построил ешиву и хедер для мальчиков. К нему приходили в основном бухарские ребята и с малых лет сидели и учились. Кроме того, у него во дворе была миква — и мужская, и женская. Мужчины приходили каждый день, а женщины вечерами, когда надо было. Когда брат приехал в Израиль в 1971 году, то он сразу, в первый же год, поехал к Ребе, спросил у него: «Чем мне сейчас заниматься?» Ребе ответил: «Продолжай то, что ты делал в Самарканде. Сейчас приедут бухарские евреи, и об этих детях ты должен позаботиться так же, как ты заботился о них в Самарканде». И вот брат построил бухарскую ешиву в Кфар‑Хабаде, и уже почти сорок лет он в ней работает. Мои братья пошли по стопам своего отца. Мой младший брат Бецалель Шиф с профессором Брановером организовал издательство «Шамир». Мне всегда очень приятно бывать в России: открываешь сидур, «Танью» или Псалмы, и все это в переводе «Шамира». Старший брат математик и работал в ОРТ . ОРТ считается нерелигиозным заведением. Когда брат был у Ребе и сказал, что его приглашают на работу в нерелигиозную школу, Ребе ответил: «Уфарацта надо делать везде, надо идти». Брат сначала не понял, почему Ребе так сказал, но в итоге получилось, что он много лет проработал в этой школе, получил звание лучшего преподавателя Израиля и все свои уроки начинал с парашат а‑шавуа . Все формулы увязывал с гематрией. Он там завел такой обычай, что мальчики по утрам, кто хочет, мог наложить тфилин. Он в библиотеке сделал угловой шкаф, положил там несколько пар тфилин. И ребята приходили, с удовольствием накладывали тфилин. Пришла новая директор, и ей потребовался именно этот шкаф. Брат сказал: «Пожалуйста, только принесите мне тфилин в кабинет». На следующее утро прибегают к нему ученики, спрашивают, где тфилин. Директор это увидела, извинилась и вернула тфилин на место. Тогда еще была мода на джинсы с дырками на коленях, брат сказал, что в их школе этого не будет. Ему возражали другие учителя: «Мы же не религиозная школа». Он сказал: «Правильно, но мы еврейская школа». Так что каждый стоял на своем посту.
Итак, в 1964 году я вышла замуж, переехала в Ташкент. Сначала работала в «Интуристе», делала письменные переводы, это мне подходило. Потом оказалось, что я им нужна не только в качестве письменного переводчика, а работать с туристами означало работать и в субботу, и в пятницу, и ночью, и днем. Я отказалась. В Ташкенте жил такой бухарский еврей по фамилии Акилов. Он открыл вечернюю школу для пожарных и милиционеров. И эта школа в пятницу вечером и по субботам не работала. Я пошла туда преподавать. В 1965 году родилась наша старшая дочь Эстер. Потом в 1969 году родилась вторая доченька Фрида. В 1970 году у меня вдруг мама умирает от сердца. Мама умерла у нас в рош ходеш адар, как раз за неделю до свадьбы Бецалеля. Мы утром во вторник, я помню, еще сидели шиву , а вечером была хупа.
В тот же год Джейкобсон, мой двоюродный брат, приехал в Москву с группой журналистов. Мой старший брат тогда жил в Москве, он позвонил нам и сказал, что Гершон приехал. Это звучало так, будто он с Луны прилетел. И половина нашей мишпохи в моцей шабат села в самолет и прилетела в Москву, чтобы встретить этого Гершона. Я позвонила брату: «Мы приехали!» — «Кто мы? Вы с ума сошли?! Куда я вас всех дену?!» Распределились по знакомым. Потом вечером по одному приходили к брату домой, он жил около ВДНХ. Гершон с невероятными ухищрениями тоже пришел к нему в гости. Хотя если бы очень следили, то поняли бы, куда он направляется. А мой брат был директором школы, а жена у него — врачом. Гершон нам тогда объявил: «Ребе сказал: собирайтесь, вы все едете в Израиль». Как мы на него тогда посмотрели… Куда мы поедем? Кто нас отпустит? А потом в мае 1971 года вдруг звонит мой старший брат из Москвы и говорит: «Я приезжаю в Самарканд». — «Зачем?» — «Я хочу на кладбище к маме». У нас мама с папой в Самарканде похоронены. Брат приехал и сообщает: «Я еду в Израиль». — «Ты едешь в Израиль?! Как ты едешь в Израиль?» Он рассказал, что получил визу. Здесь, в Израиле, был известный журналист и наш однофамилец Зеэв Шиф. Гершон тоже журналист, и он его попросил: «Ты как Шиф напиши, что ты брат, и вызови их», — и тот действительно написал и отправил. Брат получил и обратился к Гершону: «Попроси у Ребе браху». И Гершон ответил: «Ребе сказал, что ты уедешь быстро и легко». Брат подал документы на свою семью и на родителей жены тоже. Через некоторое время брата вызывают: «Вы можете ехать». Жена спрашивает: «А как же родители?» — «Они пока не получили разрешения». Брат рассказывал, как они вышли из кабинета, начали спускаться по лестнице, вдруг им вслед открывается дверь: «Вернитесь! Вернитесь! Вашим родителям тоже разрешили». Как Ребе и сказал, у них все прошло быстро и легко. И он первым из нас в мае месяце уехал в Израиль, мы с братом Гершоном его провожали. Я помню, всю ночь проплакала, боялась, что больше никогда его не увижу. В России ведь как было: выпускают, а потом вдруг закрывают границу — и все. Потом мой брат Гершон получил визу. У него трое детей было маленьких, свекровь болела, все дела на работе надо было закрыть, а сроку дали всего два месяца. Он говорил: «Как я успею?» Я его успокаивала: «Боренька, — мы его так называем, — не волнуйся, я приеду, я буду с детьми». И вдруг я тоже получаю визу. Я приехала в ноябре со своими двумя девочками. Мой брат Гершон (Боря) — в декабре, а Бецалель в начале января. Так мы все переехали, один за другим.
Вначале все мы жили в «Маон олим» в Кфар‑Хабаде. Это было хорошее место. Здание построили американцы для американских новоприбывших. Из русских пускали только тех, кто был со степенью, с высшим образованием. Хозяйством там заведовала тетя мужа, сестра моей свекрови, — она уехала еще в 1946 году. Мы там учили язык, и каждый вечер в коридорах раздавалось объявление: «Attention, please. Minhah!» Для меня это все казалось невероятным! А в субботу? Мужчины просто надевали талес и шли на молитву! Единственное, к чему я никак не могла привыкнуть, — покупать курятину в магазине. Я брала курицу и шла к шохету — просто не могла прийти в магазин и купить готовое. Куплю индюка, сама сижу с ним, вожусь. Потом постепенно привыкла, на каждый день покупала курятину в магазине, но на Песах я все равно должна была сама пойти с курицей к шохету.
Так мы начали жизнь в Израиле. В 1974 году у меня родился первый сыночек, а в 1982‑м родился мой младшенький — Перец Хейн, он сейчас шалиах в Ашкелоне. Муж устроился по специальности, проработал на авиационном заводе «Бедек» (IAI — Israel Aerospace Industries) 33 года. Когда он приехал, он хотел устроиться на авиационный завод возле Кирьят‑Малахи. Рассказал им, чем он занимался, ему сказали: «Ты нам очень‑очень нужен. Такой специалист! Никуда больше не ходи, будешь работать у нас». Семь месяцев они его проверяли, а когда он пришел через семь месяцев, тот, кто ему обещал место, сказал: «Я не могу к тебе выйти, мне стыдно перед тобой». Так как родители мужа еще были в Ташкенте, его не приняли. Сказали: «Родители там, мы не можем, — это был секретный завод, — но ты иди на “Бедек”, там тебя примут», — и он пошел. Сначала его взяли электриком, но он свою работу хорошо очень знает, так что в конце концов он получил высокую должность. Был очень доволен. С другой стороны, на работе все евреи, но очень мало религиозных. Так что он с ними разговаривал в обед. Теперь, когда он ушел на пенсию, мой сын Перец и второй сын Йоси готовят письмо про парашат а‑шавуа и высылают по электронной почте. Те благодарят: «Нам приятно, что есть такое продолжение», — каждую неделю они что‑то получают. Так как муж работал на этом заводе, мы поселились в Шикун‑Хабаде в Лоде.
Я пошла работать в школу. В России я преподавала английский язык, приехала сюда, пошла в Министерство образования, они меня сразу устроили. Сначала в хабадской школе я замещала кого‑то отсутствующего, а потом 28 лет отработала в государственной религиозной школе. Начала с преподавателя, закончила директором. Потом учила около дома в хабадской школе. В 2001 году я вышла на пенсию, а в 2007‑м мне предложили поехать шлихой в Москву, в «Махон Хамеш» как эм баит . Возглавляют этот институт реб Беккерман и его жена Фруме. Мне предлагали у них поработать и раньше, но мой муж работал, я не могла оставить его одного. А к 2007 году я вышла на пенсию, и он вышел на пенсию. И мы решили, что поедем на один год, посмотрим, как там. У нас ведь здесь дети, внуки, я бы никогда не позволила себе уехать, но моя дочь вышла замуж в 1985 году, к 2007 году у нее были уже взрослые дети, я, чем могла, уже помогла. Младший сын женился, таким образом, я уже могла себе позволить уехать. В шлихуте первый год отработала, попросили остаться. В первый год, когда я приехала и была шлиха цаира — в мои‑то 67 лет, — я стала прабабушкой. Очень хорошо сочеталось: «молодая шлиха» и прабабушка. Приходилось все время ездить: то свадьба внучек, то брит. Каждый год в Москве для меня был последним, но в итоге мы прожили там пять лет. Когда я только приехала, там была такая Инночка со второго курса, она меня спросила: «Двора, вы надолго?» Я отвечаю: «Нет, на год». Она: «Нет, вы не уедете, пока я не закончу университет». Так и получилось, я потом еще на ее свадьбе гуляла. Это, конечно, была очень интересная работа. От нее осталось много воспоминаний. И не только воспоминаний. Многие мои девочки теперь здесь. Одна девочка выходит замуж, живет в Хайфе, каждый день звонит и такие хорошие вопросы задает. Сейчас просит, чтобы я ей нашла раввина, который провел бы ей хабадскую хупу. И она хочет, чтобы к свадьбе ее готовила только хабадская женщина. У всех девочек в основном религиозный хабадский дом.
Вы бы только видели, какой институт создала эта пара — Авраам и Фруме Беккерман. Какие там преподаватели! Как они работают самозабвенно! А главное, итог — каждый год 15–16 свадеб. Девочки выходят замуж за хороших парней, которые тоже прошли хазара бе‑тшува , стали настоящими хасидами. Как они строят семьи! Невозможно поверить, что эта девочка, когда поступала в «Хамеш», еще ничего не знала. Недавно одна такая девочка стала невестой, мальчик — из Америки, приехала сюда перед свадьбой. В субботу перед хупой, конечно, я сделала шабат кала — я же их «мама». Они ко мне приехали. Я сказала нашим местным женщинам: «Приходите. У меня будут девочки из Москвы, им будет приятно с вами встретиться». У нас особая община, дружная. Тут такое творилось! Вся комната была забита людьми. Все пришли, каждая — с подносом сладостей. И рабанит наша пришла, сказала диврей Тора. И моя невесточка сказала диврей Тора из сихот Ребе . Это было что‑то невероятное, а потом они сидели и пели нигуны. Как они красиво поют! Все женщины говорили: «Это приход Машиаха, время избавления», — все были поражены: девочки из России сидят и поют нигуны.
Из своей жизни в Самарканде я сделала один вывод: родители должны создавать детям теплый дом. Это самое главное. Наша цель состоит в том, чтобы детям в доме было хорошо. В нашем доме я, например, не слышала сплетен, папа никогда никого не осуждал. Если говорили, то что‑то хорошее. Мама всегда говорила: «Там, где шалом, там мазаль ве‑браха» . И мама всегда служила для нас примером. Она с сестрами была как одно целое, даже в самое трудное время. С Б‑жьей помощью мы с братьями тоже не можем друг без друга. И мои дети очень дружны, это самое главное. Я вижу, и внуки у меня растут хорошими людьми. Это самое главное — вырастить детей так, чтобы они были людьми. Мы никогда не гнались за деньгами, не нажили мы капиталов. И не нужно. Говорят: много имущества — много забот. Самое главное — я это всегда говорю и детям, и внукам — это служить Б‑гу в радости.
На их плечах: Груня Грибова‑Ходош
На их плечах: Гита Зильбер (Зайдман)
