В издательстве «Книжники» готовится к выходу книга «На их плечах». Это воспоминания о женщинах, соблюдавших законы иудаизма и сохранявших традиции в годы советской власти. Составитель книги Хаим‑Арон Фейгенбаум, чья семья тоже прошла трудный путь подпольного соблюдения, собрал воспоминания еврейских женщин или воспоминания о них, дабы показать, что, в то время как мужчины уходили на заработки, воевали или сидели в лагерях, именно женщины сохраняли традиционный уклад, соблюдали кашрут, давали детям религиозное воспитание.
Байле Фридман
Родилась в 1919 году в Закарпатье, во время войны была депортирована в Освенцим, откуда вернулась единственная из всей семьи, жила в закарпатском городе Берегове, в 1971 году уехала в Израиль с мужем и шестью детьми. О своей матери рассказывает Брана Файгенбаум.
Мама моя родилась 17 апреля 1919 года в Закарпатье, в Хустском районе, в селе Велятино. В девичестве ее звали Байле Фридман. Ее папа — Шломо Фридман , а мама — Суре‑Лае, на современный лад Сара‑Лея. Мама родилась третьим ребенком в семье. Вместе с ней на свет появилась ее сестра‑близнец Файге‑Геня. Кроме них в семье уже были старший брат Мойше и старшая сестра Зельда. Мама рассказывала, что в момент их с сестрой рождения акушерка сказала, что младенцы не выживут. Но, с Б‑жьей помощью, прогнозы акушерки не сбылись.
У моей бабушки была сестра. Ее звали Товба, а ее мужа звали Манес. У них не было детей. Когда тетя Товбе заболела, она попросила мою бабушку послать одну из своих дочерей, чтобы та ей помогала. Бабушка согласилась, а моя мама вызвалась помогать своей тете. Моей маме тогда было всего 10 лет. И так она переехала из села Велятино в город Берегово
, где жили Товбе и Манес (примерно в двух часах езды на автобусе). С тех пор она жила у тети и приезжала домой только на праздники и каникулы.
Тетя Товбе и дядя Манес очень любили мою маму. В их честь назвали моего родного брата и родную сестру — Манес и Товба. Мама рассказывала, что после моего рождения ей приснилась ее мать, моя бабушка — Сара‑Лея. Во сне она упрекала ее: «Ты же знаешь, что осталась единственная из всей нашей семьи. Только ты можешь назвать свою дочь в мою честь». Моя мама была единственной, кто выжил и вернулся домой после нацистских лагерей.
Про довоенную жизнь нашей семьи я знаю не так много. Конечно, жаль, что мы не расспрашивали своих родителей, пока они были живы. Я знаю, что у дяди Манеса в Берегове был какой‑то частный заводик, а тетя Товбе вела домашнее хозяйство.
В 1944 году немцы забрали ее вместе со всей семьей. Никто не уцелел — ни дядя с тетей, ни родители, ни брат, ни сестры. Вернулась только она одна.
Они попали в Освенцим. Там был врач Менгеле, который ставил опыты на близнецах. Как только прибыл эшелон с заключенными, их выстроили в шеренгу и сказали: «Кто из близнецов, шаг вперед». Не знаю, как моя мама догадалась не сделать этот шаг. Ее сестра‑близнец в это время находилась в другом эшелоне. Маму никто не выдал, не сказал, что у нее есть сестра‑близнец. Так она спаслась.
Их каждый день гоняли на работу. Они шли колонной, окруженные с обеих сторон немецкими солдатами с собаками. Она рассказывала, что иногда по дороге на работу или с работы случались бомбежки. Тогда немцы приказывали ложиться на землю. Однажды она легла по одну сторону дороги, подружка ее — по другую сторону. Они смотрели друг на друга, и вдруг мама видит, как у подруги отрывается голова и катится… Был еще один случай. Мама шла с подружкой, началась бомбежка, они упали на землю, обнялись, и вдруг мама чувствует, что ее забрызгало кровью. Когда все поднялись, подружка осталась лежать. В нее попал осколок, а мама осталась жива. Мама рассказывала, что чувствовала, как будто какая‑то рука оберегала ее в таких ситуациях, сохраняя ей жизнь. Еще она рассказывала, что соблюдала кашрут даже в лагере: не ела ничего, кроме хлеба и воды. Если давали что‑нибудь парвеное — картошку или овощи, она ела, но если давали суп с костями, то она его всегда обменивала на хлеб. Меняла, не ела этот суп никогда.
Под конец войны лагерь освободили. Маме предложили уехать в Америку, но она ответила: «Я сначала вернусь домой, проверю, остался ли кто в живых, а потом решу». Так она вернулась — но никого не нашла.
Мама пришла в тот дом, где они жили с тетей и с дядей, но там уже поселили других людей, и ей этот дом не вернули. Но мама помнила, что, когда их забирали в лагерь, тетя с дядей взяли сундук, положили туда ценные вещи и закопали его в сарае, а сверху поставили стол. Только мама не знала, как этот сундук забрать. Она обратилась за помощью к хорошо знакомому ей человеку, который впоследствии на ней женился и стал моим папой. Она ему сказала: «Вы знаете (она с ним была на вы), когда немцы пришли в город, тетя с дядей спрятали ценные вещи в сарае. Мне нужно несколько человек, чтобы мы смогли туда прийти и проверить, на месте ли сундук. А если он там, то забрать его». Он помог ей все организовать. Новые хозяева дома, конечно, уже не смогли никак этому препятствовать в присутствии такого числа людей. До сегодняшнего дня у одной из моих сестер хранится часть красивой пасхальной посуды из этого сундука. Кроме того, там было много вышитого белья, полотенец, но белье к тому времени испортилось, сохранилась только посуда.
Папу мама знала еще с довоенных времен. У него до войны была жена и четверо детей. Мама их обшивала, знала всех его детей и отзывалась о них очень хорошо. Их тоже всей семьей забрали в Аушвиц, и жена с детьми погибли. Кроме того, у папы было еще шестеро братьев и сестер. После концлагеря из всей семьи — родителей, братьев и сестер — вернулись только двое: он и его младший брат. Одна из сестер спаслась — до войны она успела выйти замуж и уехать в Америку.
Папа был старше мамы на одиннадцать лет. Естественно, он был человек с опытом, рассудительный. Он знал маму с хорошей стороны, знал, что она из хорошей семьи, и хотел помочь устроить ее судьбу. Сначала он предложил ей одного жениха — мама отказалась. Стеснялась признаться, что в душе ей нравился он сам. Тогда он предложил другого — снова отказ. На третий раз мама не выдержала и прямо сказала: «Знаете что, не предлагайте мне больше никого. Если вы сами хотите на мне жениться — я согласна. А если нет, я найду кого‑то сама». Так она, по сути, сделала шаг навстречу. Но папа ответил сдержанно: «Я хочу немного подождать. Вдруг мои еще вернутся…» Он все еще надеялся, что его жена и дети выжили, хотя очевидцы утверждали обратное.
Позже ему рассказали, как погибла его семья. Всех их отправили в газовые камеры, а затем в печь. Одна пожилая женщина, оказавшаяся с ними в плену, предложила его жене оставить детей с ней и попытаться спастись самой (пожилых и детей отправляли в газовые камеры). Но она отказалась и сказала: «Что будет с детьми, то будет и со мной». Так они погибли вместе.
Папа женился на маме в 1945 году. Ей было 26 лет, ему — 37. Хупу поставили после осенних праздников. После войны советская власть еще никаких особенных препятствий религии не чинила, и хупу можно было ставить спокойно. Например, есть фотография, где мне полгодика, я сижу у мамы на руках, рядом папа. Это фотография с хупы папиного брата.
Папа с мамой остались жить в Берегове. У них родилось семеро детей. Я сама старшая, родилась в августе 1946 года. Меня назвали Бране, по папиной бабушке, то есть моей прабабушке. Почему? Когда папа вернулся из лагеря и узнал, что его жена и дети погибли, он боялся назвать нового ребенка в честь кого‑то из погибших — слишком остра была боль. Он хотел, чтобы имя не несло в себе трагедии. Прабабушка Бране умерла своей смертью, еще до войны, в возрасте 96 лет. Она прожила долгую и достойную жизнь. Именно поэтому папа выбрал ее имя — как память о человеке, ушедшем естественным путем и оставившем благословение долголетия. Так я и получила свое имя — Бране.
Между всеми детьми в нашей семье разница была примерно в два года. Я родилась в 1946 году, а в 1948‑м — мой брат Янкев‑Шлойме. Его назвали в честь обоих наших дедушек. Это двойное имя: Янкев — имя папиного отца, а Шлойме — маминого. В 1950 году родился брат Манес. Четвертой была Суре‑Лае (1952), ее назвали в честь маминой мамы. Потом родилась Товбе (1954), получила имя по маминой тете. Потом Файге (1956). После Файге родился еще один брат — Мойше‑Мордхе (1958). Его назвали в честь братьев наших родителей. Мойше — имя маминого брата, а Мойше‑Мордхе — одного из папиных. Он самый младший в нашей семье.
Семей с таким количеством детей было совсем немного — в городе жила еще только одна семья, в которой было шестеро детей, а у остальных было по два‑три ребенка. Так как у нас была многодетная семья, мама получила звание «Мать‑героиня», у нас даже сохранились три медали .
С именем Файге в нашей семье связана особая история. В Берегове жила пожилая бездетная супружеская пара. Женщине из этой пары очень хотелось назвать кого‑то в честь своей мамы. Поэтому она решила обратиться с этой просьбой к моим родителям: «У вас, слава Б‑гу, есть дети, и, возможно, будут еще. Могли бы вы назвать свою новорожденную дочь в честь моей мамы?» Родители согласились — так в нашей семье появилась Файге .
Родители вообще всем старались помочь, хотя сами жили не очень богато. Папа продавал лимонад и воду, а мама работала на бензоколонке до тех пор, пока не родился пятый ребенок. Если кто‑то приходил занимать, а у них не было денег, они просили у соседей, как бы для себя. Такое случалось не раз и не два, много раз, ходили к венгерским соседям. Когда деньги появлялось, папа перво‑наперво возвращал долг, а уж потом и должник приносил.
Если кто‑то из евреев попадал в больницу или женщина рожала, родители обязательно навещали их, готовили им еду, заботились, как могли. И то же самое делали другие люди для нас. Когда мама рожала, а мы были еще маленькие, к нам приходили еврейские соседи, которые соблюдали кашрут. Они опекали нас, приносили еду, брали к себе ночевать и т. д. Двери у нас были всегда открыты. Я даже не помню, чтобы мы закрывали дверь, когда уходили.
По субботам и по праздникам мы всегда ходили в синагогу. Не помню ни одного случая, чтобы мы оставались дома. В Берегове была большая еврейская община и необыкновенно красивая синагога, которая сохранилась после войны. Когда мы были детьми, евреи все еще молились в этом здании. Синагога была двухэтажная, с высоким мозаичным потолком, я помню, там были изображены двенадцать колен Израилевых. Витражные окна, линии сводов, игра света — все это оставляло сильное впечатление. Это было по‑настоящему красивое здание, и память о нем осталась навсегда. На втором этаже синагоги был балкон, своего рода опоясывающая галерея. Там находилось женское отделение. По еврейской традиции, в синагогах разделяют мужчин и женщин во время молитвы, и главное — чтобы мужчины не видели женщин и ничего не отвлекало бы их от молитвы. Женщины же могли видеть происходящее внизу.
Горсовет Берегова, к сожалению, забрал себе здание синагоги и сделал там театр, а евреям дали маленький домик взамен. Я думаю, что власти совершили большую ошибку. Значительного дохода они от этого театра не получили, многие евреи принципиально туда не ходили.
Еврейских школ после войны уже не было. Нас отдали в русскую школу, чтобы мы выучили русский язык. На улице мы говорили по‑венгерски, ведь это был венгерский городок, когда‑то он был частью Венгрии. В школе учили английский. Дома говорили на идише. Папа наш другой язык не признавал. Если мы вдруг переходили дома на венгерский, он делал вид, что не понимает. Он знал все языки, на которых говорили в городе, но мы с ним должны были говорить только на идише. Таким образом он хотел сохранить корни семьи. Мамин родной язык тоже идиш, она, конечно, знала и венгерский, немножко украинский. До войны в Закарпатье было очень много украинцев, не зря ведь после войны эта территория стала украинской. Мы и сегодня с братьями и сестрами иногда говорим на идише.
По субботам нужно было ходить в школу, но мы иногда пропускали. Если же ходили, то не писали, брали с собой учебники, сидели, слушали. Тогда не знали про эрув, или же эрув был везде, я не знаю. Никто особенно не интересовался, почему мы не пишем в субботу, в Закарпатье не было серьезных гонений на религию. Единственное — учителя дежурили около синагог и не пускали туда детей, так было заведено. Видимо, власти этого требовали, но мы, дети, находили лазейки. За синагогой вытаскивали доски и так пробирались, они нас не видели, внутрь они не заходили.
У нас в школе было очень много евреев. В классе, я думаю, больше половины. По субботам и праздникам мы собирались еврейской компанией у кого‑то дома. У меня также были русские и венгерские подружки. Проявлений антисемитизма я не помню, в моей жизни даже случая не было, чтобы меня кто‑то обозвал.
Наша семья была соблюдающей, но это не мешало мне быть и октябренком, и пионеркой. Я была очень активной, участвовала в разных кружках в Доме пионеров. А вот комсомолкой я не стала, объясню почему: в комсомол принимали с восьмого класса, а я окончила только семь и сразу поступила в медицинское училище. Это был последний год, когда в училища брали после седьмого класса.
Мы, конечно, соблюдали кашрут. Ходили на рынок, покупали живых кур, несли к шохету. Он резал, потом мы кошеровали: общипывали, обжигали, разрезали, вытаскивали жилы, мочили, солили. Все делали сами. Так же и с вином. Папа закупал виноград, закладывал его в бочки, выдерживал в них, а потом через пресс выжимал вино. Я очень любила делать халы. В четверг вечером замешивала тесто в огромном тазу. Тесто наутро поднималось. Я рано вставала, чтобы испечь халы, а потом успеть еще в школу. Очень любила это занятие, мама учила меня делать круглые халы, а также учила плести из шести и из трех жгутов (халы выпекали в специальных формах).
У нас была коза дома, у соседей — корова. Что могли, мы старались делать свое, но не все было возможно. Что невозможно, покупали. Местные раввины разрешали детям употреблять в пищу молочные продукты и хлеб. Остальное делали сами дома… Халы пекли только для субботы, а в другие дни покупали хлеб.
Мама была очень предана папе. После рождения пятого ребенка она ушла с работы. Готовила еду и носила папе на работу, чтобы ему было что поесть днем. Папа никогда в субботу не работал, но иногда работодатели просили выйти на работу. В этом случае он вывозил свою тележку и угощал всех бесплатно газированной водой с сиропом.
Хочу добавить, что, несмотря на то что все дети в нашей семье ходили в одну и ту же русскую школу, нас обучали читать на иврите — «читать ивре». У нас был учитель, который приходил к нам домой. Меня начали учить, наверное, с пяти лет. Я думаю, что во втором‑третьем классе я так умела «читать ивре», как многие взрослые не умели. Я помню, что папа мной хвастался перед всеми, кто приходил. Сажал меня, я начинала тараторить, но, конечно, не понимала ни слова, я ведь не знала языка. Бат мицвы тогда особенно не праздновали, только дома. Девочки получали подарки, но так, как сейчас в Израиле, не делали. В бар мицву, конечно, был кидуш и алия ле‑Тора. Почти все евреи приходили в синагогу, всех приглашали, праздновали всем городом. Братьев, конечно, готовили к парше, которая попадала на их день рождения, и они делали алия ле‑Тора и читали главу от начала и до конца. В синагоге делали большой кидуш, каждая семья из тех, что соблюдали кашрут, приносила что‑то свое. Кто‑то делал салат, кто‑то — чолнт, кто‑то — кигл , кто‑то — пироги. Мы все друг другу помогали. Если у них был какой‑то праздник, мы тоже готовили. Была очень большая община, невозможно было одному человеку приготовить на всех.
В Песах мы ходили делать мацу, около нас совсем недалеко был один пекарь, у него дома была большая печь. Там были столы с железным покрытием. Их хорошо вымывали, а потом обдавали кипятком. На них раскатывали тесто для мацы. Я тоже ходила туда помогать. Был машгиах, он следил за выпечкой. Каждый покупал столько мацы, сколько ему было нужно. После выпечки мацы железные столы убирали до следующего года.
На Пурим мы играли пуримшпили. То у нас дома, то еще у кого‑то. И устраивали большую сеуду, трапезу.
Сначала мы жили в коммунальной квартире, в маленьком доме, там высотных домов вообще не было. Квартира была разделена на три части, мы занимали одну, в другой тоже жили евреи. У них были три дочери. Семья была более или менее религиозная. Третья семья в нашем доме была нееврейская — семья нашей школьной учительницы, ее дочка и ее внуки, трое мальчиков. Мы жили с ними очень дружно. По субботам они нам помогали, если нужно было зажечь свет, выключить свет, снять подсвечники, затопить печку. Мы не кричали об этом, они не кричали об этом.
Когда мне было лет двенадцать, родители уже немножко встали на ноги, и мы переехали. Мама очень хотела, чтобы у нас была своя квартира, не коммунальная. Чтобы чувствовать, что мы крепко стоим на ногах. Как сейчас помню, они купили маленькую квартирку. Им хотелось, чтобы жилье было свое, хоть и скромное. Во дворе был сарай, а сама квартира — совсем крошечная и тесная. Спустя несколько лет мы продали ее и купили другую, побольше. Квартира располагалась в доме на две семьи. Маленький дом, двор делили с соседями. Соседи были неевреи — женщина с дочерями, муж у нее умер. Мы были с ними в очень хороших отношениях. Ее дочери были старше нас, они играли с нами, рассказывали разные истории. Они помогали нам в субботу, снимали еду с печки, переставляли горящие свечи и т. д. Шабатних электрических плат тогда еще не было, у нас была железная печка, которую топили дровами и углем. Поверх железной печки устанавливались черепицы, а уже на них ставили еду: кугель и другие блюда. А чолнт варился в пятницу и оставался на плите до утренней субботней трапезы.
Мама очень любила готовить — и готовила вкусно. Она всегда старалась, чтобы еды хватало всем. В наше время в шабат во многих еврейских семьях на столе множество разных блюд. А тогда было скромнее: могли приготовить один салат — большую миску на всех. Я помню, что больше всего любила куриные ножки. И мама обязательно оставляла для меня ножку. Кому‑то доставался пупочек, кому‑то крылышко, кто‑то получал другую часть курицы. Не помню, чтобы когда‑то возникали споры, кому что достанется: мы относились друг к другу с любовью. И сегодня, когда нам уже столько лет, между нами по‑прежнему теплые отношения.
Когда приходили гости, всем хватало: были халы, салат, рыба, овощи. Овощи мы во дворе выращивали. Можно было выйти с тазиком с водой или с мокрой тряпкой, снять помидор, обтереть его и съесть. Во дворе у нас росли еще и деревья: абрикос, слива, айва, груша и другие. У наших соседей тоже был свой двор, где росли овощи и фрукты. В отличие от нас, у них был еще и виноград. Мы часто обменивались урожаем: они приносили нам виноград, а мы делились с ними теми фруктами, которых у них не было. Мы жили с соседями очень дружно. Все было по‑простому. Тогда в домах не было водопровода, и вода бралась из колодца. Этот колодец находился у нас во дворе. Между нашим двором и двором соседей была калитка — не запертая. Соседи приходили к нам за водой из колодца — вода в нем была необыкновенно вкусная, холодная, чистая. Мы сами пили ее с удовольствием. А через их двор был выход к речке, и мы, в свою очередь, спокойно проходили через их территорию.
Я вспоминаю мамины пончики. Никогда здесь я не ела таких пончиков. Она делала целую гору пончиков, у всех детей было много друзей и подруг, и мы всех тащили к себе. Когда я училась в училище, там были девочки из разных городов, я приводила их к нам домой, и мама, как всегда, угощала всех пончиками с сахарной пудрой. Мама была с нами как подружка. Мы могли обсудить с ней любой вопрос. Она относилась к нам, как к взрослым. Мне завидовали подруги: они приходили к моей маме, делились с ней своими переживаниями. Они говорили мне: «Какая у тебя мама! К ней можно прийти просто так, поговорить, как с подругой, получить поддержку». Мама помогала нашим соседям. С ней приходили советоваться по разным вопросам: «Бертушка, — так ее по‑венгерски звали, — как сделать это? Как сделать то? Что ты скажешь на это?» У нас дверь всегда была нараспашку.
Я вышла замуж первая, в 1969 году, и уехала в Москву. А через два года родители и вся семья получили разрешение на выезд. Я подписала документы, что я не еду, и очень переживала, что мы больше не увидимся. Не могла себе представить, что наступят такие времена, когда можно будет выезжать свободно.
Когда они получили разрешение, мой старший брат должен был через месяц жениться. Уже была назначена дата свадьбы. У второго брата тоже была невеста. В те времена на сборы давалось всего 10 дней. У невест не было документов на выезд. Поэтому решили поехать в деревню, где договорились, чтобы их расписали. Невестам поставили штамп в паспорт о замужестве для того, чтобы братья могли им прислать вызов. Через полгода невесты приехали к ним в Израиль, и там им сразу поставили хупу. Моя сестра Сура‑Лае вышла замуж в 17 лет. Им сделали хупу в Берегове, но отметку о браке в паспорт не поставили, так как жениться до 18 лет было запрещено. Брак не зарегистрировали и позже, когда сестра уже была беременна. Соответственно, они не могли выехать вместе. Моя сестра выехала одна с родителями. А ее мужу пришлось вступить в фиктивный брак со своей двоюродной сестрой, которая после приезда в Израиль прислала ему вызов, и он благополучно приехал. Моя сестра родила через несколько дней после его приезда.
Мои родители, братья и сестры приехали в Израиль в 1971 году. Маме тогда было 52 года, папе — 63. Им хотели дать какое‑то жилье в пустыне, в Негеве, где в основном жили халуцники, свободные люди. Папа же очень просил, чтобы им дали место, где живут религиозные евреи, чтобы дети не отошли от традиции. Он хотел продолжать соблюдать. А чиновник ему сказал: «Вам не нравится — возвращайтесь обратно». Это было очень неприятно, они приехали в Израиль, а им говорят: «Не нравится — возвращайтесь». Папа отказался переезжать в Негев, они временно поселились у земляков, которые приехали раньше. Папа ходил по инстанциям, от одного начальника к другому, пока не добился своего. Он взял с собой несколько чемоданов, сел рядом с ними и сказал, что не уйдет, пока ему не выделят подходящую квартиру в религиозном районе. Им дали две трехкомнатные квартиры на одной площадке в Бат‑Яме, в Кирьят‑Бобове, это закрытый религиозный район. Они объединили две квартиры и жили вместе. После того как приехали невесты братьев и муж сестры, они купили квартиры на той же улице. Если родители жили в доме № 36, то одни поселились в 42‑м, другие в 48‑м.
У папы была сестра Хайчу, которая до войны уехала с мужем через Германию в Америку. Позже она с мужем переехала в Израиль. Они тоже купили квартиру на улице рядом с родителями. Когда я выходила замуж в 1969 году, тетя Хайчу с мужем приезжали ко мне на свадьбу из Америки. Хупу запланировали делать в Берегове. Тогда мы еще не знали, что американцам не разрешат приехать в этот город. Если бы нам это было известно, мы бы поставили хупу в Ужгороде. С большими сложностями мы все‑таки получили разрешение на их приезд в Берегово, но приехали они в сопровождении двух агентов. На нашей хупе мужчины и женщины сидели раздельно. Поскольку один агент предназначался для дяди, а другой для тети, агент тети сидел рядом с ней за женским столом. Он следил за ней, и это, конечно, вызывало неприятные ощущения.
Все мои братья и сестры создали свои семьи в Израиле. Сестра Товбе вышла замуж за израильтянина. Файге вышла замуж за американца. Младший брат Мойше‑Мордхе женился на израильтянке. Родители работали в микве: папа — в мужской, мама — в женской. Она была баланит . Мама сначала готовила в столовой дома престарелых в Кирьят‑Бобове, потом перешла работать в микву.
Мы с мужем и детьми приехали в Израиль в 1987 году. 16 лет я не видела свою семью! В России в сумке я всегда носила фотографии семьи. Бывало, что рассматривала их по дороге на работу, и у меня наворачивались слезы.
В 1994 году, когда маме исполнилось 66 лет, а папе 77, они вышли на пенсию и переехали жить из Бат‑Яма в Реховот.
Мамы не стало весной 2004 года, а папа не вынес этой потери и умер в том же году в конце осенних праздников. Ему было 96 лет.
Наша семья, слава Б‑гу, разрослась. У родителей, благословенна их память, много внуков и правнуков. Все пошли по религиозному пути, никто не отступил. Это была мечта наших родителей.
На их плечах: Ира Дашевская
На их плечах: Вера Хейн
