Материал любезно предоставлен Tablet

Поэт и литературный критик Адам Кирш читает даф йоми — лист Талмуда в день — вместе с евреями по всему миру и делится размышлениями о прочитанном. Написав сто колонок о даф йоми, Кирш делает паузу, чтобы порассуждать об интеллектуальных вызовах и удовольствиях от чтения Талмуда.

На этой неделе после двух лет чтения даф йоми мы наконец добрались до конца седер «Моэд», раздела Талмуда, посвященного еврейским праздникам. За это время мы прочитали сотни страниц о законах субботы — в трактатах «Шабат» и «Эрувин», и выучили законы большинства основных еврейских праздников — Рош а‑Шана и Йом Кипура, Песаха, Суккот и Пурима. Мы читали о законах, применимых ко всем праздникам, в трактате «Бейца», а о законах промежуточных дней праздников — в трактате «Моэд катан». В трактатах «Хагига» и «Шкалим» мы читали о паломничестве в Иерусалим и сборе десятины — обычаях и законах храмовой эпохи, которые не соблюдались уже почти две тысячи лет, но все равно остаются предметом изучения.

Кроме того, эта неделя — юбилей моей колонки, ее сотый выпуск. Эти две вехи сподвигли меня сделать паузу и вместо того, чтобы обсуждать нынешний даф йоми, порефлексировать над тем, что я вынес для себя из двухлетнего изучения Талмуда. Меня также вдохновило на эти размышления знакомство с книгой «Талмуд: биография» Гарри Фридмана, который излагает вкратце историю Талмуда и рассказывает о его значении для еврейской мысли и традиции. Столь велико это значение, столь повсеместно пронизывает Талмуд еврейскую культуру, что последние главы книги Фридмана превращаются в историю иудаизма в целом, включая всё — от секуляризма Спинозы до чудотворства Бааль‑Шем‑Това. Но книга Фридмана, основывающегося главным образом на свежей англоязычной научной литературе, ценна тем, что проливает свет на ранние, наиболее непонятные и загадочные, этапы истории Талмуда. Ведь Талмуд, как я раз за разом убеждался в ходе чтения даф йоми, — это не книга и даже не многотомное собрание книг, как Библия. Скорее, это палимпсест или же, если заимствовать метафору, предложенную Джонатаном Розеном в его книге «Талмуд и интернет», набор гиперссылок. В центре листа — фрагмент из Мишны, свода еврейского права, кодифицированного рабби Йеудой а‑Наси на рубеже II и III веков н. э. Дальше идет Гемара, объемный комментарий и обсуждение Мишны, которую составляли преимущественно вавилонские мудрецы в последующие три столетия. Наконец, есть комментарии, расположенные вокруг фрагментов из Мишны и Гемары, по периметру; самые важные из них — комментарии Раши и тосафистов, франко‑германских ученых Средневековья.

Однако, как объясняет Фридман, Мишна и Гемара — тексты таинственные, происхождение и структура которых до сих пор являются предметом дискуссий среди ученых. Согласно традиционной точке зрения, изложенной в трактате Мишны «Пиркей авот», Устный закон был дан на горе Синай Моисею и передавался из поколения в поколение вплоть до Йеуды а‑Наси, который и записал его в то время, когда земля Израиля была ввергнута в хаос и чувствовалась угроза разрыва и упадка традиции. Но критический, научный подход ставит вопросы к этому нарративу, на которые, вероятно, никогда не будет ответа. Когда именно оформились законы, записанные в Мишне? Был ли сам концепт Устной Торы изобретением фарисеев — школы мудрецов, которые определяли развитие иудаизма в конце периода Второго храма? (Их соперники, саддукеи, сосредоточились на храмовом богослужении и меньше интересовались устными традициями.) Какую именно роль сыграл сам Йеуда а‑Наси в редактировании и кодифицировании законов? (Как отмечает Фридман, он не мог быть окончательным редактором, поскольку Мишна упоминает его смерть и людей, живших после него.) Наконец, Мишна ссылается на свои более ранние редакции: Мишну рабби Акивы и Мишну рабби Меира — что это были за своды?

Все еще более усложняется, если мы обратимся к Гемаре. Само слово, как объясняет Фридман, не было в ходу до XV века: «Термин “гемара” был введен средневековыми типографами, потому что церковные цензоры запретили использование слова “Талмуд”». Гемара читается как непрерывная дискуссия между разными мудрецами: поднимается вопрос, рабби Эльазар высказывает свое мнение, Реш Лакиш предлагает альтернативную точку зрения, Рава и Абайе не соглашаются и так далее. Легко упустить из виду тот факт, что в действительности эти мудрецы жили на протяжении пяти веков как в Палестине, так и в Вавилоне, так что многие из них в действительности никогда не разговаривали друг с другом.

Гемара в том виде, в котором мы ее знаем, — это тщательно отредактированный текст, сводящий воедино разные передававшиеся изустно традиции и создающий впечатление единой целостной дискуссии. Фридман пишет, что в Талмуде есть «по меньшей мере четыре хронологических пласта, но склейки между ними можно обнаружить лишь при тщательном анализе». Мало что известно и о многовековом процессе, в результате которого этот огромный корпус устных традиций приобрел письменную форму: «По крайней мере, часть Талмуда была записана к VIII веку, но большая его часть, вероятно, передавалась изустно еще в течение 300 лет». Это означает, что миллионы слов Талмуда, со всеми их тонкими нюансами и изящными аргументами, заучивались и зачитывались по памяти на протяжении почти 1000 лет. Непрерывная передача Талмуда от учителя к ученику из поколения в поколение — это подвиг памяти, на фоне которого гомеровские эпические поэмы, которые устно передавали сказители‑аэды, кажутся легкой задачкой.

Это один из уроков, которые я усвоил, прочитав книгу Фридмана: какое интеллектуальное напряжение и преданность потребовались от еврейского народа, чтобы создать и сохранить этот литературный памятник. Другая мысль Фридмана, излагаемая в главах о Средневековье, — об огромном моральном мужестве, которое проявляли евреи, защищая Талмуд от христианских гонений. Нередко враги Талмуда были обращенными евреями, и они похвалялись, будто знают зловещие секреты, кроющиеся на его страницах. В 1240 году Николай Донин — еврей, крестившийся и ставший монахом‑доминиканцем, — вел диспут с рабби Йехиэлем в Париже. Оба участника оставили отчеты о диспуте. В 1263 году с аналогичной инициативой выступил испанский выкрест Пабло Кристиани — на диспуте в Барселоне ему ответствовал великий ученый Нахманид, а в рядах публики присутствовал сам король Арагона. (Король не был убежден аргументами, которые приводил Нахманид, но был достаточно впечатлен ими, для того чтобы сказать, что «никогда не видел человека, который был бы не прав, но защищал бы свое дело так хорошо».)

Впоследствии нападки на Талмуд стали еще более агрессивными. Его регулярно запрещали, экземпляры Талмуда конфисковывали и сжигали по приказу христианских властей. Но при этом, когда в конце XV века в Италии появились первые типографии, Талмуд стал одной из первых напечатанных там книг : настолько велика была потребность еврейских читателей в авторитетном издании их священной книги. И все же ни одно издание Талмуда не было столь нагружено смыслами, как так называемый «Талмуд выживших» (Survivors’ Talmud) — издание, напечатанное в Гейдельберге в 1945 году. Раввин Самуэль Сниг, бывший узник лагеря Дахау, получил два полных собрания Талмуда от Еврейского распределительного комитета «Джойнт» в США, после чего убедил американскую армию захватить немецкую типографию и напечатать сто экземпляров Талмуда — для евреев, находившихся в лагерях для перемещенных лиц. Как пишет Фридман, это было наглядным свидетельством невероятной стойкости Талмуда и иудаизма: «Народ Талмуда печатал свой древний фолиант на печатных станках, принадлежавших злодеям, которые пытались их уничтожить».

В наши дни, благодаря даф йоми и интернету, Талмуд стал доступен большему числу евреев, чем, пожалуй, когда‑либо в истории. Конечно, чтение даф йоми — это не то же самое, что традиционное изучение Талмуда — в вавилонских академиях, раввинистических школах средневековой Испании и Франции, ешивах Восточной Европы. Даф йоми предлагает своего рода экскурсию по Талмуду, и темп этой экскурсии слишком высок для глубокого погружения. Однако лично для меня это был очень важный опыт, открывающий новые горизонты и подкрепляющий мое еврейское самоощущение. Разумеется, Талмуд укоренен в мировоззрении и верованиях, от которых я, как и большинство современных евреев, далек. Я вспоминаю об этом каждый раз, когда читаю о демонах, о народной магии, о положении женщин или об этике, подразумевающей Б‑жественное возмездие. И все же чтение Талмуда — это не просто исповедание веры, как молитва. Талмуд бросает нам интеллектуальный вызов, выдвигает ряд логических задач, дает возможность участвовать в дискуссиях, проходивших много веков назад, погрузиться в ментальный мир наших предков. «Вникай в нее вновь и вновь, ибо в ней все», — гласит известный стих из «Пиркей авот» (5:22), имеющий в виду Тору, но и к Талмуду это применимо в буквальном смысле. Мало можно найти сфер жизни — в диапазоне от правил посещения туалета до священных церемоний, проводимых в Храме первосвященником, — которые бы не обсуждались в Талмуде.

Более всего меня вдохновляет идея мудрецов о том, что изучение Закона — это не просто подготовка к истинному благочестию и правильному соблюдению, оно само по себе является духовным действием. Мудрецы, конечно, не допустили бы никакого разделения между изучением иудаизма и еврейской практикой: для них эти два понятия были неразрывно связаны. Еврея XXI века, который читает Талмуд, но не соблюдает кашрут и субботу, они бы сочли возмутительным отступником. Но в современном мире, как мне кажется с возрастом, любая форма подлинной связи с иудаизмом законна. Мы все пытаемся найти ту версию традиции, с которой мы можем ужиться, которая нам представляется истинной и осмысленной. Лично для меня открытие Талмуда через чтение даф йоми оказалось замечательным способом установить эту связь.

Оригинальная публикация: The Study of Law as a Spiritual Act: Finding Truth and Meaning in the Talmud