Библиотека : Голос в тишине

Голос в тишине T. V. Дровосеки и водоносы

По мотивам хасидских историй раввином Шломо-Йосефом Зевиным Перевод и пересказ Якова Шехтера 24 февраля 2016
Поделиться

«Сегодня все вы стоите пред Господом, вашим Богом, — главы ваших колен, ваши старейшины и стражи, каждый человек из народа Израиля, ваши дети и жены, переселенцы, живущие среди вас, от дровосека до водоноса. Вы вступаете в союз с Господом, вашим Богом, союз, скрепленный заклятиями, союз, который Господь, ваш Бог, заключает с вами сегодня — чтобы сделать вас ныне Своим народом…»

Дварим, недельная глава «Ницавим»

 

 

Основатель хасидизма Бааль‑Шем‑Тов с особой нежностью относился к простым евреям — сапожникам, водовозам, гончарам, лавочникам, портным, кузнецам — всем тем, кто не посвятил жизнь учению Торы, а был вынужден тяжело и много работать, чтобы прокормить семью. Наверное, поэтому большинство его сторонников было именно из их числа.

Ближайшие ученики Бааль‑Шем‑Това, праведники и величайшие мудрецы поколения, не могли понять такого отношения учителя. Во все периоды длинной истории еврейского народа, в разных странах и под разными небесами основное внимание уделялось знатокам Торы. О них было принято заботиться в первую очередь, близость к ним почиталась превыше всего на свете. И вдруг столь резкая перемена! И хоть Бааль‑Шем‑Тов частенько посылал учеников к тем самым простым людям перенимать у них чистоту и ясность веры, любовь к евреям, уверенность во Всевышнем — ученикам было трудно понять и принять эту позицию учителя.

В одну из длинных летних суббот случилось происшествие, всколыхнувшее «святое братство» ближайших учеников. Провести субботу вместе с Бааль‑Шем‑Товом съехались евреи из маленьких местечек вокруг Меджибожа. Крестьяне и арендаторы, поденщики на виноградниках и в садах, разносчики с базара и хозяева мелких лавочек: народу набралось, яблоку в синагоге негде упасть.

После молитвы всех пригласили в зал на вечернюю трапезу. Бааль‑Шем‑Тов занял место во главе длинного стола, ученики разместилась рядом, а дальше где кто успел.

В тот вечер Бааль‑Шем‑Тов, к вящему удивлению учеников, выказывал гостям особые знаки внимания. Одному преподнес свою чашу с остатками вина после кидуша, для другого сам наполнил эту чашу и подал с добрым пожеланием, третьему передал остатки халы, над которой произнес благословение, а рыбу и затем мясо из своей тарелки, чуть попробовав, немедленно отдавал простым гостям. Ученики только диву давались, невольно завидуя. Лишь немногие из них, несмотря на всю близость к учителю, удостоились таких знаков расположения.

По обычаю, заведенному Бааль‑Шем‑Товом, гости могли присутствовать только на первой и третьей субботних трапезах. Вторую он проводил со «святым братством», и гостям не разрешалось даже приблизиться к дверям зала, где вокруг стола восседали учитель и его ближайшие ученики. Случайно услышанная фраза или подсмотренная сцена могли надолго смутить непонимающих людей.

В ту самую субботу, после дневной трапезы, собрались простые евреи в синагоге Бааль‑Шем‑Това. Учиться никто из них не умел, они не понимали языка святых книг и не могли разобрать ни одного комментария к Пятикнижию. О Талмуде даже речь не заходила, толстые тома в потертых от употребления переплетах пробуждали в сердцах гостей только трепет почтения, открыть их они и не мечтали. Поэтому все, как один, принялись читать Псалмы, разумеется практически не постигая смысла. Лишь одно понимали эти люди: в их руках книга, написанная праведным царем Давидом, а значит, бережно произнося вслух эти буквы, эти слова, эти предложения, они доставляют радость Всевышнему.

А трапеза у Бааль‑Шем‑Това все длилась и длилась. Ели мало, в основном слушали. Каждую субботу Бааль‑Шем‑Тов раскрывал перед учениками новые тайны Торы, и они, затаив дыхание, мечтали лишь о том, чтобы трапеза никогда не кончалась. Радость и гордость переполняли сердца. Всевышний удостоил их великой чести стать близкими учениками мудрейшего из мудрецов и дал им возможность понимать слова учителя.

Да, разобраться в том, что говорил Бааль‑Шем‑Тов, было совсем не просто. Помимо огромных знаний требовалась особая смекалка, позволяющая мгновенно улавливать намеки, увязывать в единое целое фразы, говорящие о, казалось бы, совсем разных вещах.

В головах некоторых учеников нет‑нет да мелькала мысль: почему, несмотря на всю близость, учитель на вечерней трапезе выказывал высочайшие знаки благоволения не им, его ученикам, а простым евреям? Ведь если бы те каким‑то чудом оказались сейчас за этим столом, то, скорее всего, не разобрали бы ни одного слова!

Вдруг Бааль‑Шем‑Тов умолк, брови слегка нахмурились, и лицо приобрело серьезное выражение.

— Написано, — медленно произнес он, — на высоту, куда поднимаются баалей тшува Вернувшиеся к вере. Имеются в виду евреи, которые, несмотря на годы, прожитые в противоречии с законами Торы, находят в себе силы изменить образ жизни и вернуться к чистоте и святости. , не забираются даже праведники Вавилонский Талмуд, трактат «Брахот». . В духовной работе существует два пути приближения к Предвечному: путь баалей тшува и путь праведников. Простые евреи идут по первому, скромные и застенчивые, они сожалеют о прошлом и с надеждой поднимают глаза к Небу, думая о будущем.

Он затянул нигун, хасидский напев, все подхватили, и звуки их голосов наполнили зал до самого потолка. Ученики, не понимавшие отношения учителя к простым людям, догадались, что он услышал их мысли и отвечает на вопрос.

Бааль‑Шем‑Тов сидел зажмурившись, как поступают, когда прислушиваются к едва слышному голосу. Когда нигун закончился, он открыл глаза и долго рассматривал лица учеников. Затем велел каждому положить руки на плечи соседей слева и справа, чтобы вокруг стола образовалась живая цепочка, единственным разомкнутым звеном в которой был он сам.

— Закройте глаза, — велел Бааль‑Шем‑Тов, — и не раскрывайте, пока я не велю.

Ученики тотчас выполнили приказание. Учитель снова начал нигун, и несколько минут все пели, тихонько раскачиваясь. Затем Бааль‑Шем‑Тов положил правую руку на плечо ученика, сидящего справа от него, а левую на плечо сидящего слева и замкнул цепочку.

Нигун смолк. В зале повисла вязкая тишина. Ученики вдруг услышали далекие голоса. Далекий хор вел тягучую, грустную мелодию, а на ее фоне то и дело взмывали отдельные голоса.

— Владыка мира, сжалься, — взывал один голос.

— Отец Небесный, услышь! — подхватывал второй.

— Дорогой Папа, спаси! — умолял третий.

— Милосердный Отец, приди на помощь! — заклинал четвертый.

И было в этих голосах столько правды, столько самоотверженного отречения, такое душевное тепло и надежда, что из глаз учеников невольно покатились слезы.

А голоса сладостно и свято повторяли строчки псалмов, и чем дольше они звучали, тем жарче плавились сердца учеников, и тем самозабвеннее просили они Всевышнего дать им возможность подняться на такую же высоту, куда забрались люди, чьи голоса им позволил услышать учитель.

Бааль‑Шем‑Тов снял свои руки с плеч учеников, и голоса смолкли.

— Откройте глаза, — велел он. — И продолжайте нигун.

Ученики запели. Но каким же жалким и беспомощным показалось им собственное пение по сравнению с тем, что они только что слышали! Ребе Дов‑Бер, Великий Магид из Межерича, тоже сидел за столом в ту субботу. Много лет спустя он рассказывал своему ученику Шнеуру‑Залману, будущему основателю Хабада, о том, что в тот момент он испытал горчайшее разочарование в жизни. Счастье служить Всевышнему с наслаждением, чувство, которого он искал и добивался многие годы, посетило его, когда он слышал голоса, и тотчас пропало, стоило им исчезнуть. От огорчения он заплакал, и, по словам Магида, даже сандалии на его ногах намокли от слез раскаяния.

Нигун закончился, но Бааль‑Шем‑Тов продолжал сидеть с закрытыми глазами, тихонько раскачиваясь. Ученики молчали, почтительно наблюдая за учителем. В каких сияющих анфиладах высших чертогов блуждала его душа, можно было только догадываться.

Наконец он открыл глаза и заговорил:

— Мелодия, которую вы сейчас слышали, звучит в сердцах простых евреев, читающих сейчас псалмы. Да, те самые евреи, не способные разобрать ни одного комментария, не умеющие учить Талмуд, не знающие арамейского, именно они служат Всевышнему с такой наивностью простоты, что нам, искушенным и знающим, требуется полжизни для того, чтобы дотянуться до их уровня.

А вы, мои ученики, смотрите и узнайте: что есть человек? Его тело — ложь, и только душа — правда. И даже она не вся правда, а лишь малая ее толика, часть великой сущности, оторвавшись от которой душа спустилась в этот мир. И если наши души — уста правды — восторгаются святостью, скрытой в чтении псалмов простыми евреями, насколько же счастлив Тот, кто есть сама правда?

— После той субботы, — рассказывал Магид из Межерича, — я долго корил себя за недоверие к Учителю. Ведь и у меня возникали мысли про особую приближенность ближайших учеников, и мне было непонятно, почему Бааль‑Шем‑Тов так дорожит простыми людьми. Вместо многих слов и пояснений учитель преподнес нам наглядный урок. Ясный до боли, обжигающий, точно откровение.

Я отыскал в своем характере корень проблемы и принял решительные меры по исправлению своих качеств. Но покоя это не принесло, я страдал и томился от стыда за допущенную оплошность. Исцеление пришло ко мне ночью.

Во сне, но с такой четкостью, словно наяву, я увидел один из райских покоев, где собрались души еврейских детей учить Пятикнижие. Во главе стола сидел сам Моше. Дети повторяли недельную главу «Лех‑леха». Один из мальчиков читал вслух:

— Авраам пал ниц, но, рассмеявшись про себя, подумал: «Разве может родиться сын у столетнего старца, и разве сможет родить девяностолетняя Сара?!»

И объяснил Моше:

— Не удивляйтесь, что отец наш Авраам с недоверием воспринял слова Всевышнего. Человек состоит из двух частей — души и тела. И тело, даже вмещая самую святую душу, все равно остается телом, и от него возникают сомнения и тревоги. Человек недалекий принимает их за собственные мысли и поступает согласно им. А праведник, прежде всего, падает ниц, принимая волю Всевышнего, и лишь потом начинает анализ дум и чувств.

Этот сон меня успокоил, — завершил свой рассказ Магид. — Я понял, откуда у меня возникло недоверие к Бааль‑Шем‑Тову. И понял, если это не я, а только мое тело, все еще можно исправить!

 

*   *   *

Как‑то раз ребецн Мирл, жена ребе Ицхока‑Меира из Гуры, отправилась в синагогу к вечерней молитве. На женской половине было почти пусто: матери семейств готовили ужин, поджидая мужей. Когда ребецн вошла, девушки и девочки, оживленно о чем‑то перешептывавшиеся, почтительно встали.

Ребецн тяжело опустилась в свое кресло перед загородкой, отделявшей женскую половину от остальной синагоги, раскрыла молитвенник сразу на нужной странице и приготовилась. Начать должны были с минуты на минуту, но время шло, а молитва все не начиналась. Из‑за перегородки доносился приглушенный шум голосов.

— Кельна, выясни, пожалуйста, что происходит, — попросила ребецн жену габая.

Кельна распахнула дверь, ведущую на мужскую половину, и громко спросила:

— Что случилось? Почему не начинают молитву?

— Янкл‑балагула умер, — отозвался чистый молодой голос. — Ребе пошел навестить его семью. Ждем, пока вернется.

— Ох, Готеню, — охнула ребецн Мирл. — Ох, какое несчастье! Вы даже не представляете, — сказала она, обращаясь к девушкам, — кто таков был реб Янкл!

Голос ее прервался. Ребецн вытащила из рукава кружевной платочек и прижала к глазам. Прошло несколько минут, пока она успокоилась, вытерла слезы и принялась рассказывать о реб Янкле:

— В памяти у меня сохранились только два случая, а были их десятки, если не сотни, всего ведь не упомнить. Однажды зимой ударили страшные морозы. Река промерзла почти до дна. С жутким треском раскалывались деревья. Жизнь почти замерла, все сидели по своим избам, боясь высунуть нос на улицу. Только в нашем доме, как обычно, дым стоял коромыслом. Уроки шли один за другим, приходили и уходили евреи, желающие посоветоваться с ребе. Людские беды страшнее холода.

Дров на растопку печек уходило больше обычного, я и не заметила, как подошла к концу поленница, которой обычно хватало до Пурима. Послала служанку на базар, посмотреть, продают ли там дрова, только куда там — ни одного человека на площади. Что делать? Где в такой мороз отыскать продавца? И тогда я вспомнила о реб Янкле. Закуталась потеплее и поспешила к нему.

Я еще не успела завершить свою просьбу, как он уже начал собираться. Запряг лошаденку, надвинул шапку по самые уши и поехал в лес, только полозья по снегу заскрипели. Набрал полные розвальни, с верхом, сам пешком шел, чтобы больше уложить. Мы щедро натопили, и уроки в тот день шли особенно хорошо.

Другой случай произошел осенью, в мархешване, вскоре после осенних праздников. Словно во времена Ноаха, разверзлись хляби небесные и дождь лил не переставая. День за днем, день за днем. Хлестало немилосердно, земля превратилась в жидкую грязь, речка набухла, переполнилась и вышла из берегов, затопляя огороды.

Но субботу никто не отменял, нужно было приготовить четыре трапезы на всех: семью, учеников, гостей. Утром я поднялась спозаранку, затопила плиту и послала служанку натаскать воды в большой чан для варки. Та вернулась растерянная и с пустым ведром. Бочка, где хранили воду, треснула, и вся вода за ночь вытекла.

Ничего, сказала я, давай вытащим кадушки на крыльцо, и дождь быстро их наполнит. Но, как назло, дождь затих. Мы подождали полчаса, однако из серых туч, низко плывущих над крышей дома, не упало ни одной капли. И хоть дождь мог пойти в любую минуту, больше ждать мы не могли. Осенние субботы начинаются рано, нужно было спешить.

Улицы развезло, и сколько мы ни выглядывали, не смогли увидеть ни пешеходов, ни повозок. Все сидели по домам, пережидая ненастье. Как быть?

Скользя по грязи, я отправилась к реб Янклу. Он тут же запряг свою лошадку, закатил на телегу пустую бочку и отправился на речку. Не успела телега выехать за ворота, как хлынул ливень. Готеню, сколько живу, а такого дождя ни разу не видела — сплошная серая стена!

Я была уверена, что Янкл сразу вернется, но он отсутствовал довольно долго. Дождь кончился, я вернулась домой, и почти сразу приехал реб Янкл с полной бочкой. Промокший до нитки, но веселый, словно в Симхас Тойре. Закатил бочку в сени, я наскоро поблагодарила его и тут же бросилась к плите. Еле‑еле успели! Но муж потом мне сказал, что в ту субботу еда получилась необыкновенно вкусной.

— Так пусть же, — ребецн Мирл снова поднесла платочек к глазам, — пусть же из каждого привезенного им полена и из каждой начерпанной капли воды родится ангел‑защитник и все эти сонмы ангелов выйдут навстречу душе реб Янкла, поднимающейся сейчас к Высшему Престолу.

— Омейн! — дружно воскликнули девушки.

Как только ребецн Мирл закончила рассказ, вернувшийся ребе Ицхок‑Меир, стоявший за раскрытой дверью на мужскую половину, воскликнул:

— Я и не знал, что моя жена обладает пророческим видением! В точности то же самое пожелание пять минут назад провозгласили на Небесах.

*   *   *

Когда ребе Цемах Цедек объявил во время обрезания имя своего новорожденного сына — Шмуэль В будущем Ребе Моараш, четвертый в Любавичской династии. , — присутствовавшие на церемонии родственники и хасиды слегка опешили. До сих пор в роду Алтер Ребе так никого не называли.

Во время праздничной трапезы Йеуда‑Лейб Шнеерсон, один из сыновей ребе Цемаха Цедека, в будущем основатель Копысской линии Хабада, спросил отца:

— Отец, в честь кого ты дал брату такое имя? — И добавил шепотом:  —  В честь пророка Шмуэля?

— Нет, — ответил ребе, — я назвал его так в память о водоносе из городка Полоцк.

За столом воцарилась тишина. Гостей охватило глубокое раскаяние. Рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки, под видом простого водоноса прожил целую жизнь великий цадик. Наверняка он был одним из ламедвовников Ламед вов — тридцать шесть на иврите. Согласно еврейской традиции, означает минимальное число живущих одновременно и неведомых людям праведников, которым мир обязан своим существованием. Легенды о ламедвовниках занимали видное место в фольклоре восточноевропейского еврейства. Широко бытовавшие рассказы об их деяниях рисуют скрытого праведника как человека, по внешнему облику и образу жизни ничем не отличающегося от еврея‑простолюдина: ремесленника, водоноса, дровосека и т. д. Величие его не в учености, а в благих деяниях, в помощи обездоленным. Окружающие не подозревают о его святости, свои благодеяния он творит тайно и лишь в момент грозящей евреям опасности проявляет скрытые в нем силы, а затем таинственно исчезает. Со смертью одного из ламедвовников роль скрытого праведника переходит к другому достойному лицу. Иногда народ признавал одним из ламедвовников реальную личность, например ребе Екл‑Меира из Гостинина (1816–1888). О нем подробно рассказывается в первой части «Хасидских рассказов». , иначе бы ребе не стал называть сына в его честь. А они… они ходили по тем же улицам, покупали у праведника воду, похлопывая по плечу, вели с ним будничные разговоры. Не понимая, не отдавая себе отчета в том, кто на самом деле стоит перед ними!

 

*   *   *

Моня Монисзон, хасид, Ребе Рашаба Рашаб — ребе Шолом‑Бер Шнеерсон, пятый в Любавичской династии. , приехал в Любавичи после полудня и сразу отправился на аудиенцию. Среди хасидов Моня слыл человеком праведным. Несмотря на весьма прибыльную торговлю драгоценными камнями, он не утратил скромности и религиозного рвения. Утратить‑то не утратил, но все‑таки… Если и есть на свете подлинное испытание, то это испытание богатством. И хоть многие всю жизнь мечтают о том, чтобы Всевышний — наконец‑то! — подверг их этому испытанию, мало кто в полной мере осознает, какой глубины пропасть разверзается у ног обладателя крупного состояния. Даже отсвет золота меняет человека. Сильно меняет. О том и рассказ.

Беседа ребе и Мони длилась долго, но о чем именно они говорили — никто уже не помнит; время засыпало песком вопросы хасида и ответы ребе. Кроме одной темы. Речь зашла о еврее из городка, в котором жил Монисзон, Ребе Рашаб очень высоко о нем отозвался.

— Не понимаю, что ребе находит в этом простаке? — удивленно поднял брови Моня.

— Он достиг весьма выдающихся успехов на духовном пути, — объяснил ребе.

— Я живу на соседней улице и встречаюсь с ним каждый день, — твердо произнес Моня. — И не вижу, увы, совсем не вижу, чтобы эти успехи хоть в чем‑нибудь проявлялись. Простой, очень простой еврей!

Ребе Рашаб промолчал. А затем спросил:

— Моня, у тебя есть с собой драгоценные камни?

— Конечно! Прямо от вас я еду на ярмарку и везу партию алмазов.

— Ты можешь их мне показать?

— С удовольствием!

Моня долго вытаскивал из‑за пазухи хорошо запрятанный мешочек, затем попросил дощечку, достал из кармана кусок черного бархата, который всегда носил с собой, расстелил его на дощечке и попросил разрешения пройти во вторую комнату, без окна — большую кладовку, где хранились книги и рукописи.

— Разве нельзя посмотреть камни здесь? — удивился ребе.

— Алмазы, — с чуть слышной важностью в голосе объяснил Моня, — нельзя рассматривать на ярком солнце. Чтобы по‑настоящему оценить их достоинства, необходим свет свечей.

Он ушел в кладовку и спустя несколько минут пригласил ребе войти.

На черной ткани, освещенные мерцающими огоньками трех свечей, эффектно переливались крупные алмазы.

— Вот, — с гордостью произнес Моня, указывая на один из них, — настоящий бриллиант, самый красивый из всех.

Ребе взял его в руку и повертел перед глазами, затем, вернув обратно на дощечку, стал рассматривать другой. Положив на место четвертый, он с огорчением заметил:

— Тот, которым ты так восхищаешься, ничем не отличается от других. Я не вижу между ними никакой разницы.

— Чтобы это увидеть, — ответил Моня, и важности в его голосе ощутимо прибавилось, — нужно понимать в камнях, разбираться в их свойствах. Этот камень — настоящее чудо.

— Каждый человек, — сказал Ребе Рашаб, — настоящее чудо, сотворенное Всевышним. Но чтобы это увидеть и оценить, нужно понимать в людях!

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Исро: идолопоклонство, отступающее перед Б-жественностью

Дарованная на Синае людям, Тора существовала еще до этого. Как сказано в Талмуде, праот­цы учили Тору, ею занимались и в Египте. Что же означало дарование Торы? Народ Израиля получил воз­можность освятить материальный мир, перевернуть в нем все, что скрывало Б-жественную истину, превратить сокрытие в открытие Б- жественного света.

Недельная глава «Итро». Нация лидеров

Есть одна тема, общая для «Итро» и синайского богоявления, а именно: делегирование, распределение и демократизация власти. Один только Г‑сподь может править единолично. Эту тему вводит Итро. Он приходит к своему зятю и обнаруживает, что тот управляет народом единолично. И говорит ему: «Не хорошо то, что ты делаешь» (Шмот, 18:17). Это один из всего лишь двух случаев во всей Торе, где появляются слова «не хорошо».

University of Cambridge: Книга против людей равноденствия: T‑S K.6.63

Процедура расчета года и определения времени Песаха на основании сбора урожая ячменя базировалась на библейской заповеди соблюдать месяц авив и праздновать Песах (Дварим, 16:1). Однако она несла в себе массу неизвестных, которые невозможно было безошибочно установить, исходя из библейского текста. Хотя все караимы были согласны, что авив означает определенную стадию созревания ячменя, они придерживались различных мнений по поводу того, какая именно стадия созревания их интересует, где именно и когда именно проводить проверку, а также сколько именно колосьев должно находиться в данной стадии созревания, чтобы можно было праздновать Песах.