Эти две курсивные мезузы — загадка, которую нужно разрешить. Почему они были написаны именно таким образом, использовали ли их когда‑нибудь на дверных косяках, чтобы выполнить мицву? Или же, как у злодеев из бесчисленных викторианских мелодрам, попытка соблюсти строгую писцовую алаху оказалась сорвана, признана пасуль, погубленная самой своей курсивностью?

Поразительно, что почти нигде в этих письмах Ребе не говорит о собственной скорби. Вместо этого он изучает источники, сопоставляет мнения Талмуда, Зоара, Аризаля и Алтер Ребе; разыскивает очевидцев; собирает документы; просит записывать воспоминания; стремится сохранить реликвии. Именно поэтому письма оказываются не только свидетельством сыновней памяти. Они становятся образцом того, как должна строиться память о праведнике