Двар Тора. Толдот: Почему Ицхак любил Эсава?
Почему любовь к человеку не всегда означает одобрение его поступков? В чем различие духовного предназначения Яакова и Эсава? И как соединить изучение Торы с повседневной жизнью и работой? Главный редактор «Лехаима» Борух Горин читает недельную главу Толдот.
Глава Толдот почти целиком остается внутри одной семьи. Но семейная жизнь здесь не отделена от истории народа. Рождение детей, разговор супругов, отношение к отцу, выбор жены — все это имеет последствия, которые выходят далеко за пределы одного поколения. Читая Берешит, мы привыкли искать начало больших событий в необыкновенных откровениях и путешествиях. В Толдот значительная часть происходящего связана с домом: кто в нем вырос, чему научился, что услышал и каким человеком стал.
Ицхак занимает в рассказах об отцах особое место. Авраам приходит из другой страны; Яаков уходит из дома и возвращается после долгих лет. Ицхаку Всевышний велит оставаться в земле, где он живет. Его жизнь нельзя назвать неподвижной: есть голод, переселения, страх за Ривку, вражда соседей. Но его служение разворачивается в пространстве, которое уже связано с Авраамом. Одна из его задач — вновь открыть колодцы отца, засыпанные после его смерти. Чтобы сохранить полученное, иногда приходится заново совершить почти такую же работу.
О детях Ицхака Тора говорит прежде, чем они рождаются. Ривка переживает тяжелую беременность и обращается с вопросом к Всевышнему. Ей сообщено, что в ее утробе два народа. Затем рождаются близнецы, скорее — двойняшки, — каждый со своим обликом и именем. Но рассказ не останавливается на различии характеров: он показывает решения, которые они принимают. Между тем, с чем человек пришел в мир, и тем, что он сделал со своей жизнью, остается место выбора.
На этом фоне особенно трудно прочитать стих: «ויאהב יצחק את עשו כי ציד בפיו» — «И любил Ицхак Эсава, потому что добыча была у него во рту» (Берешит 25:28). Последние слова допускают разные объяснения. По простому чтению речь идет о пище, которой Эсав снабжал отца. Раши приводит и мидрашическое толкование: Эсав ловил отца своими речами, создавал у него впечатление особенной религиозной тщательности.
Проблема не только в том, что один из сыновей обманывал отца. Почему обман оказался действенным именно здесь? Ицхак — человек, согласившийся взойти на жертвенник, наследник Авраама. Неужели его представление о будущем семьи можно было определить удачным обедом или несколькими благочестивыми вопросами? И если он любил Эсава потому, что не знал правды, как объяснить дальнейшее решение благословить его, когда сам текст уже сообщил о поступках Эсава, огорчавших обоих родителей?
Здесь важно не поставить ложный вопрос. Тора говорит, что Ицхак любил Эсава; она не говорит, что он не любил Яакова. Любовь к одному ребенку не доказывает отсутствия любви к другому. Но в рассказе о благословении различие действительно возникает: Ицхак зовет Эсава, а Ривка направляет к нему Яакова. Поэтому нас интересует не распределение родительских чувств вообще, а связь этой любви с представлением Ицхака о задаче Эсава.
Начнем с того, что объяснение Раши нельзя пропустить ради более привлекательного толкования. Эсав умел производить впечатление. Раши к словам «знающий охоту» объясняет, что тот задавал отцу вопросы о десятине с соли и соломы. Это вещи, не требующие такой десятины; вопрос должен был изобразить необычайную щепетильность. Перед нами подмена, знакомая и без охоты: человек показывает особую заботу о дополнительной строгости, скрывая отношение к основным требованиям.
Можно представить, как сложно спорить с таким благочестием. Отец спрашивает, как прошел день, а сын уже обсуждает то, до чего обычные люди якобы еще не доросли. Но Тора не предлагает нам восхищаться такой изобретательностью. Вопрос о десятине становится средством уклониться от действительного вопроса о себе. Религиозная речь может выражать служение, а может служить прикрытием. Это различие остается в силе и тогда, когда мы перейдем к духовному корню Эсава.
Сфорно к Берешит 25:28 предлагает более сдержанное чтение: Ицхак любил и Эсава, хотя знал, что тот не столь совершенен, как Яаков. Это объяснение не обязывает считать Ицхака человеком, не замечавшим различия между сыновьями. Оно позволяет увидеть, что он находил в отношениях с Эсавом нечто действительно достойное. Не всякий добрый поступок человека с дурным поведением обязательно является притворством. И не всякий такой поступок делает все остальное поведение хорошим.
В рассказе об Эсаве важно и то, что его забота об отце не обязательно была выдумкой. Еврейская традиция особо отмечает почтительность Эсава к Ицхаку. Можно быть человеком тяжелого нрава, совершать дурные поступки и при этом по-настоящему любить отца. В предыдущей беседе вспоминалась история о похоронах гангстера, когда после долгих поисков хоть одного доброго качества кто-то произнес: «Зато он очень любил свою маму». С Эсавом ситуация ровно такая. Воспитатель не вправе перечеркнуть доброе качество из-за пороков человека; столь же опасно позволить этому качеству заслонить все остальное.
Уже здесь возникает существенный вопрос о воспитании. Должны ли мы считать человека только суммой его худших действий? Конечно, за действия нужно отвечать. Но если мы больше не можем увидеть в нем ни одной способности к добру, то чему собираемся его учить? Вместе с тем признать способность — еще не значит доверить ему любую задачу. Именно между этими двумя решениями, признанием возможного и передачей ответственности, проходит важная граница.
Прежде истории благословения глава рассказывает о продаже первородства. Эти события связаны, но не тождественны. Первородство — определенное положение старшего сына; благословение — то, что отец намерен передать своим словом. Если заранее слить их в одно, можно решить, что после покупки первородства вся последующая история — только оформление уже приобретенной собственности. Но сама Тора рассказывает о намерении Ицхака, решении Ривки и тревоге Яакова как о действительном конфликте.
В сцене с кушаньем Эсав говорит о близкой смерти и спрашивает, зачем ему первородство. Как бы ни объяснять его представление об опасности, рассказ подчеркивает его отношение: после сделки он ест, пьет, встает и уходит; затем Тора прямо говорит, что он пренебрег первородством (25:34). Таким образом, проблема не исчерпывается тем, что он в определенную минуту проголодался. Повествование оценивает выбор того, что для него имеет вес.
Здесь необходимо различать между потребностью и превращением потребности в окончательный суд о ценности. Нужда человека реальна. Нельзя требовать от голодного сначала прочитать философский трактат о будущем. Можно заметить, что настоящее давление часто заставляет нас объявить несуществующим все, что сейчас не помогает немедленно. Тогда решение оказывается шире самой нужды: я не просто хочу есть, я утверждаю, что обязанность перед будущим ничего не стоит.
Поэтому скрытая сила Эсава не является уже готовой способностью принять благословение. Его энергия проявляется; способность оценивать ее назначение должна еще быть воспитана. У человека может быть многое, чем можно послужить Всевышнему, и одновременно очень мало желания спросить, чего Всевышний от него хочет. Эти две вещи не соединяются сами. В этом и заключается трудность, которую благословение должно встретить в получателе.
Алтер Ребе начинает маамар «Реэ реах бни» — «Вот благоухание сына моего» — в «Тора ор» с трудности внутри самого рассказа. С одной стороны, Эсав мог изображать перед Ицхаком религиозность. С другой — Ицхак насторожился, услышав от переодетого Яакова упоминание имени Бога: такой язык был нехарактерен для Эсава. Значит, образ сына в его глазах был сложнее, чем простое убеждение, будто перед ним праведник.
Само повествование обнаруживает противоречие в предполагаемой наивности Ицхака. Когда Яаков, переодетый Эсавом, упоминает имя Всевышнего, отец настораживается: для речи Эсава это нехарактерно. «Штирлиц никогда еще не был так близок к провалу». Но за комизмом сцены стоит серьезное наблюдение: Ицхак, очевидно, не принимал сына за безупречного праведника. Он видел его духовную незрелость и все же рассчитывал на возможность преображения.
Дальше Алтер Ребе различает Эсава в его духовном корне и Эсава в его осуществленной жизни. В нем заключено высокое, еще не раскрытое содержание; но оно не определяет автоматически его нынешних поступков.
Ицхак хотел высвободить это содержание силой благословения, без посредничества Яакова. В самом маамаре сказано, что в этом способе он ошибся: подлинное преображение должно было совершиться через Яакова. Основная мысль находится на листах 20б–20в.
Такое чтение требует внимательности. Высокий корень не является оправданием низкого поступка. Из высокого источника души не следует, что к человеку предъявляется меньше нравственных требований. Оно объясняет другое — почему человек, чье поведение нельзя принять, все еще представляет собой задачу для служения. Мы не обязаны одобрять его жизнь, чтобы считать ее изменение возможным.
Для понимания этого различия хасидские тексты используют понятия Тогу и Тикун. «Тогу» обычно переводят как «хаос», «Тикун» — как «исправление» или «упорядочение». Однако здесь речь не просто о беспорядочном человеке и аккуратном человеке. Это названия духовных состояний, описывающих соотношение света и сосудов, силы проявления и способности эту силу вместить. Эсав связывается с мощью Тогу; Яаков — с порядком Тикун.
Один из наглядных примеров соотношения света и сосуда — работа мысли и слова. Великий ученый далеко не всегда оказывается хорошим преподавателем. Глубокая мысль сама по себе еще не становится понятной ученику. Ей нужны точные слова, последовательность и умение отказаться от лишнего. Козьма Прутков советовал: «Дай отдохнуть и фонтану». Важна не сила потока, а способность передать содержание. Так же и в воспитании: больше времени, денег и давления не всегда означает лучший результат. Иногда человеку предоставляют возможности, с которыми он не умеет обращаться.
«Свет» в таком разговоре не означает физическое сияние, а «сосуд» — предмет, в который его можно налить. Светом называется раскрывающееся содержание, сосудом — определенность, благодаря которой оно может действовать в ограниченном мире. Наглядный пример — мысль и слова. Мысль может быть глубокой, но без подходящих слов останется недоступной другому. Слова ограничивают ее: надо выбрать последовательность, отказаться от одних выражений, остановиться на других. Благодаря этому ограничению мысль становится передаваемой.
При этом дело не только в количестве слов. Можно говорить очень долго и ничего не передать. Сосуд должен соответствовать содержанию. Воспитание тоже не становится действительным от одного количества внимания: важно, какое внимание оказано, что ребенок должен понять и чему научиться. Больше силы, больше денег, больше возможностей — все это еще не означает более зрелого результата. Иногда человек получает именно то, чего хотел, и оказывается к этому совершенно не готов.
В Тогу каждая сила выступает с такой интенсивностью и отдельностью, что не оставляет места другой. В Тикун появляется взаимное включение, способность противоположных качеств участвовать в одном служении. Чтобы увидеть разницу, достаточно представить милосердие без всякого суда и суд без всякого милосердия. Первое может разрушить справедливость, второе — человека. Соединение не означает равнодушной середины. Оно требует, чтобы каждое качество знало не только собственную силу, но и свою задачу.
Это поясняющий пример, а не полное определение духовных миров. Но он позволяет избежать соблазна считать Эсава просто более сильным Яаковом. Проблема не в том, что у одного много энергии, а у другого мало. Вопрос в том, чему энергия подчинена и способна ли она принять иной критерий, кроме собственного напора. Сильное желание не становится правым оттого, что оно сильное. Человек может очень искренне желать того, чего делать нельзя.
Поэтому высокий источник Эсава и его дурные поступки не опровергают друг друга. Возможность велика; осуществление может оказаться разрушительным. Это не повод прославлять разрушение как признак скрытой святости. Напротив: чем больше сила, тем важнее, чтобы она обрела форму. Учитель, замечающий необыкновенные способности ученика, имеет основания заниматься им серьезнее. Он не имеет основания отменить для него необходимость учиться.
Отсюда возникает еще одно возражение. Если связь Эсава с Тогу столь глубока, не предопределено ли его поведение? В таком случае нравственное требование было бы бессмысленным: он лишь разыгрывал бы роль, заранее закрепленную за источником его души. Но беседа Ребе в 20-м томе различает данную ему задачу преодоления и решение, которым он ее не исполнил. Трудность влечения не равна необходимости ему подчиниться.
Сильный темперамент нельзя превращать в оправдание поступков. Вспыльчивому человеку действительно труднее удержаться от гнева, но это не делает оскорбление неизбежным. И напротив, холодный, внешне спокойный человек способен произнести жестокие слова тихим голосом. Леденящий шепот иногда страшнее крика. Судить следует не по громкости характера, а по содержанию действия. Знание собственных склонностей дает человеку инструмент для работы над собой.
Для нас это означает, что нельзя выводить судьбу человека непосредственно из темперамента. Вспыльчивому труднее в определенных ситуациях; это важно для подготовки к ним. Но его вспыльчивость еще не сказала за него последнее слово. Спокойному легче удержать внешнюю выдержку; из этого не следует, что он всегда поступает справедливо. Иногда он просто умеет выразить ту же жестокость без повышения голоса.
Мысль о высоком источнике имеет смысл только вместе с возможностью ответа на вызов. Если она снимает ответственность, она уже не помогает исправлению. Человек получает вместо задачи объяснение, почему задача для него невозможна. Воспитание тогда превращается в наблюдение за якобы неизменной природой. Хасидское чтение главы, напротив, заставляет искать способ, которым действительная сила станет участницей служения, не отрицая ни силы, ни необходимости выбора.
Вернемся к колодцам Ицхака. Колодец отличается от привезенной воды: его открывают там, где вода уже есть. Землю удаляют, источник обнаруживается. В учении Ребе работа Ицхака становится объяснением его отношения к Эсаву. Он стремился пробиться к внутреннему добру сына и считал благословение способом помочь этому добру раскрыться.
Но преобразить мир Эсава предстояло через работу Яакова.
Образ колодца позволяет поставить и вопрос о самом воспитателе. Ицхак привык открывать скрытый источник, проходя через слои земли. Возможно, поэтому ему казалось, что достаточно проникнуть к глубине души Эсава силой благословения. Но профессиональное умение иногда превращается в ограничение: человек предлагает тот способ помощи, которым владеет сам, вместо того, чтобы спросить, какой способ нужен другому. Иногда надо продолжать копать, а иногда — подставить сосуд под дождь.
Это точное сравнение, если не забывать, что его предмет — скрытая возможность. Когда мы учим ребенка, мы не создаем его душу. Когда помогаем человеку сделать доброе дело, способность действовать не начинается с нас. Но из этого не следует, что воспитатель должен просто отойти и ждать естественного результата. Колодец надо копать. Не каждое препятствие исчезает от того, что мы назвали его препятствием, и не каждая душевная сила начинает служить добру после того, как мы в нее поверили.
У сравнения есть и предел: человек обладает свободой. Он может отказаться от работы, к которой его призывают. Нельзя обращаться с его душой так, будто перед нами механизм: достаточно нажать нужную кнопку благословения, и все неизбежно изменится. Признать свободу другого — значит допустить, что наше воздействие не подменит его собственного решения. Воспитатель может сделать выбор доступнее, понятнее, легче; совершить его за воспитанника он не может.
В колодце вода существует независимо от того, сумел ли копающий до нее добраться. В человеке признание сокрытого добра означает, что неудача воспитания не дает права объявить его внутренне пустым. Но она может потребовать другого способа работы. Если одна и та же помощь каждый раз используется для продолжения дурной привычки, разумно изменить помощь. Это не отказ верить в человека. Это попытка перестать поддерживать именно то, что мешает ему измениться.
Чтобы понять, почему Ицхак связывал столько надежды с благословением, надо освободиться от привычного представления о нем как о добром пожелании. В рассказе Торы благословение имеет последствия: речь идет о небесной росе, плодородии земли, изобилии и власти. Ицхак намерен не просто сказать сыну несколько ласковых слов. Он хочет дать ему возможность осуществить определенное предназначение. Благословение предполагает получателя и то, что получатель с ним сделает.
В повседневной жизни мы также различаем доброжелательность и предоставление власти. Можно любить человека и не поручать ему заведовать общими деньгами. Можно желать ученику успеха и не объявлять его готовым учителем. Такая осторожность не измеряет степень нашей любви. Иногда она означает, что мы всерьез принимаем и человека, и задачу. Если назначение требует определенных качеств, наша привязанность не создает этих качеств одним своим существованием.
В «Тора ор» названы две возможности неудачного воздействия на Эсава. Полученная свыше сила могла быть вновь поглощена его прежним состоянием; либо мощное раскрытие не оставило бы этому состоянию самостоятельного существования. Ни то ни другое еще не является искомым превращением тьмы в свет. В первом случае зло становится сильнее за счет полученного; во втором — преображение заменено устранением. Между подавить и исправить есть различие.
Это помогает точнее понять роль Яакова. Он нужен не потому, что Ицхак недостаточно велик для сильного благословения. Речь о другом порядке служения. Чтобы мир изменился изнутри, в него надо войти с Торой, работать с конкретными вещами и ситуациями, принимать решения там, где они возникают. Невозможно заменить всю эту работу одним величием ее источника. Даже самый глубокий урок не освобождает ученика от следующего собственного шага.
Но почему именно Ицхак, которому хасидизм приписывает гвуру, строгость и самоограничение, так стремится поднять трудного сына? На бытовом языке мы ожидаем обратного: строгий отец должен предпочесть послушного, а мягкий — оправдывать непослушного. Однако гвура у Ицхака не означает раздражительность. Это направление служения: сосредоточенность, углубление, движение к источнику. Чтобы добраться до воды, недостаточно разлить ее по поверхности; нужно пройти сквозь закрывающую ее землю.
В «Ликутей сихот», том 15, с. 191–199, Ребе разбирает различие служения Авраама и Ицхака и его связь с Ишмаэлем и Эсавом. Воздействие Авраама описывается как движение сверху вниз; служение Ицхака — как подъем снизу вверх. При этом различается человек, поднятый к более высокому состоянию, и тот же человек, остающийся в своей обычной среде. Яаков должен продолжить работу так, чтобы изменение достигло и этой среды.
По воспоминанию, приводимому в самой беседе, Ребе Рашаб говорил, что « не верит в богобоязненность учащихся ешивы» — она еще не прошла окончательной проверки. Речь не о подозрении в неискренности: юноша может действительно глубоко молиться и учиться. Но полнота его духовного состояния проявится тогда, когда он окажется на рынке, в деловых отношениях, перед соблазном выгоды или возможностью обидеть другого. Искренность, пережитая в защищенной среде, и устойчивость поведения вне ее — разные достижения.
Не следует превращать духовные направления в психологические диагнозы. «Сверху вниз» не означает высокомерное отношение к собеседнику, а «снизу вверх» — современную педагогическую методику. Эти выражения описывают отношение раскрытия и воспринимающего его мира. Но из такого различия можно извлечь вполне понятный вопрос: что остается с человеком после того, как он вышел из пространства, где ему было легко быть лучше?
На уроке он все понимает. Рядом с учителем слушает, соглашается и даже принимает решение. Потом оказывается дома или на работе, среди привычных разговоров и соблазнов. Там решение должно обрести собственную жизнь. Если оно держится только на присутствии учителя, работа еще не завершена. Это не делает пережитое ложью. Оно могло быть совершенно искренним. Но искренность минуты и устойчивость поступка — разные достижения.
Так бывает и с нами самими. Мы не притворяемся, когда в молитве хотим стать внимательнее к людям. Но несколько часов спустя разговариваем так, как привыкли. Вопрос не в том, какая из этих двух минут «настоящая», будто все остальное надо вычеркнуть. Вопрос — каким образом первое решение должно войти во вторую ситуацию. Для этого нужны определенное правило, повторение, иногда отказ от удобства. Без них возвышенное состояние остается отдельным эпизодом.
Ицхак обращается к тому, что скрыто в глубине Эсава. Яакову предстоит трудиться в мире, где сокрытие ежедневно воспроизводится. Позже он будет иметь дело с Лаваном, заработком, стадами, опасностью встречи с братом. Его жизнь не завершится в шатре. Но именно связь с Торой должна определить способ, которым он войдет в эту жизнь. Это уже не разделение людей на тех, кто молится, и тех, кто занят делами: работа с делами сама становится обязанностью человека Торы.
Здесь необходимо отдельно услышать Ривку. Еще до рождения близнецов она получила пророчество о двух народах и о служении старшего младшему (Берешит 25:23). Ее вмешательство нельзя свести к тому, что мать лучше разбиралась в характерах. Внутри рассказа у нее есть откровение, которого стих не приписывает Ицхаку. Вместе с тем Тора не записывает во всех подробностях ее рассуждение о способе получения благословения.
В хасидском объяснении ее решение соответствует необходимости посредничества Яакова. Она не пытается доказать, что в мире Эсава вообще нечего исправлять. Она направляет благословение к тому, через чью работу исправление возможно. Это различие существенно: можно признавать ценность задачи и не считать подготовленным того, кому ее хотят поручить. Отказать в определенной роли не всегда означает отрицать достоинство человека; иногда это способ защитить и человека, и ту задачу, которой он пока не соответствует.
Не нужно, однако, искать здесь удобное правило, будто мать всегда видит действительность, а отец — только идеал. Глава не предлагает нам такой социологии. Ицхак и Ривка оба участвуют в осуществлении Божественного замысла. Их действия раскрывают трудность отношения между корнем, возможностью и действительным состоянием. Смысл истории не в том, что одному следует безоговорочно верить, а другого заранее считать наивным.
Поворот происходит тогда, когда Эсав возвращается, а Ицхак узнает, что благословил другого. Тора описывает его сильнейший трепет, но он не объявляет благословение отмененным. Он говорит: «גם ברוך יהיה» — «И благословен он будет» (Берешит 27:33). Затем, перед уходом Яакова, благословляет его уже открыто и передает ему благословение Авраама (28:1–4). Поэтому конец эпизода нельзя описать как победу хитрости над беспомощным отцом. Ицхак становится сознательным участником того, что произошло.
При этом сам способ действия Ривки и Яакова остается трудным. Яаков опасается оказаться в глазах отца обманщиком. Тора сохраняет его страх и слова, а также последствия семейного конфликта. Хасидское объяснение духовной задачи не требует объявить все детали происшедшего простыми. Напротив, оно помогает понять, почему благословение нуждалось в таком сложном пути. Но из рассказа нельзя вывести бытовое разрешение обманывать ради любой цели, которую мы назвали возвышенной.
Два благословения Яакова также позволяют точнее увидеть предмет спора. В 27-й главе звучат роса, урожай, вино и власть. В 28-й — благословение Авраама, потомство и обладание землей, обещанной отцу. Ицхак с самого начала не хотел передать Эсаву все без исключения, включая место Яакова в завете. Текст различает эти дары. Для нашей темы это означает: особенно остро стоит вопрос о том, кому поручить силу действия в мире.
Человек, занятый Торой, тоже нуждается в хлебе, безопасности и возможности воспитать детей. Материальное благословение не становится для него ненужным из-за духовного предназначения. Но принимать его только для поддержания собственной защищенности было бы недостаточно. В полученном есть возможность помочь другим, осуществить заповедь, дать продолжение учебе. Изобилие увеличивает не только свободу выбора, но и круг решений, за которые человек отвечает.
Так становится понятнее, почему работа с миром не может быть просто передана отдельному «профессионалу по материальному». Если он не признает критерия служения, само разделение задач окажется неустойчивым. Учеба будет жить по одному закону, распоряжение силой — по другому. Яаков получает обязанность соединить эти области в собственной жизни. При этом конкретные люди могут иметь разные занятия; речь не об отмене всякого разделения труда, а об общем основании ответственности.
Особенно важен образ одежд. Яаков приходит в одеждах Эсава, но благословение получает не потому, что стал Эсавом по существу. Ему предстоит принять на себя работу с тем, что прежде выглядело отдельной областью брата. В «Ликутей сихот», том 20, с. 114–115, Ребе говорит, что потомкам Яакова недостаточно оставаться только «сидящими в шатрах»: им передана и работа «человека поля», но в соответствии с Торой. Первенство остается за учением, которое определяет последующую деятельность.
Слова «голос — голос Яакова, а руки — руки Эсава» в самом эпизоде выражают сомнение Ицхака: услышанное и осязаемое не совпадают. Но при чтении всей истории мы можем поставить рядом с ним вопрос о двух сторонах полученной задачи. Как сохранить голос Яакова, если действовать приходится руками, занятыми вещами материального мира?
Самый простой ответ — говорить о святом, а делать обычное — не решает вопроса. Голос тогда остается только сопровождением, которое ничего не меняет в действиях. Можно произносить правильные слова перед делом, но выбирать средства так, будто слова вообще не были сказаны. Поэтому связь голоса и рук требует не только внешнего соседства молитвы и работы, но и определенного отношения между ними: к чему обязывает то, что я произнес?
Если человек благодарит Всевышнего за хлеб, это не освобождает его от вопроса, как хлеб заработан. Если говорит об уважении к ближнему, это относится и к тому ближнему, который задержал исполнение его желания. Материальный мир не начинается где-то далеко, за пределами религиозной жизни. Он начинается с ближайшей покупки, разговора, обязанности. Именно там может выясниться, стало ли изученное руководством к действию или осталось предметом красноречия.
У такого служения есть неброский признак: человек остается способным проверять себя. Если всякое неудобное требование Торы он объявляет неприменимым к «реальной жизни», связь уже ослаблена. Если же при каждой трудности считает мир совершенно безнадежным, сама работа тоже прекращается. Нужно различать требование, которое нельзя отменить, и способ исполнения, которому еще предстоит научиться. Это различение требует совета, учебы и готовности начать еще раз.
Отсюда понятна последовательность «шатер — поле». Она не означает, что до выхода на работу человек обязан закончить изучение всей Торы. Такое условие оставило бы поле без работников. Она означает первенство источника: я выхожу в мир с обязанностью продолжать учиться и сверять поступки с Торой. Учение не остается в прошлом, как документ об образовании, предъявленный однажды при поступлении на должность.
Здесь важно, что духовную ценность имеет преодоление, а не само дурное влечение. Если человек разгневался и сдержал оскорбление, есть совершенная работа. Если же он оскорбил и объяснил это своей необыкновенной силой, работа еще не выполнена. Резкость не становится исправленной гвурой только потому, что ей дали каббалистическое название. Название может помочь понять задачу, но не заменяет исполнения.
Поэтому не всем следует требовать от себя одинаковой внутренней легкости. Один человек естественно щедр; другому приходится бороться с желанием удержать все у себя. Оба могут дать цдаку. Усилие второго не является доказательством неискренности его дара. Чувство сопротивления не отменяет ценности решения. Но столь же неверно было бы первому искусственно выращивать в себе жадность, чтобы потом добиться более впечатляющего преодоления.
В воспитании эта мысль особенно необходима. Иногда ребенка сравнивают с братом, которому все дается иначе. Один легко сидит за книгой, другому трудно сохранять внимание. Различие нельзя отрицать: иначе помощь не будет соответствовать задаче. Но нельзя и превратить его в окончательный приговор. Кому-то нужна более короткая, но регулярная учеба; кому-то — ясное задание; кому-то — участие взрослого в начале работы. Здесь мало сказать, что у него прекрасная душа. Нужно найти способ, которым она сможет выразиться в действии.
При этом из истории Эсава не следует, что всякий трудный ребенок — это Эсав. Такое прозвище скорее закроет разговор, чем поможет. У библейского персонажа есть собственная история поступков и выбора.
Есть и противоположная опасность: наделить непослушание ореолом исключительности. Иногда взрослому приятно думать, что любые трудности объясняются слишком большим талантом ребенка. Но талант не освобождает от того, чтобы научиться слушать другого. Быстро понимать — полезная способность. Не унижать того, кто понимает медленнее, — отдельная задача. Если мы замечаем только первую, наше восхищение может стать препятствием для второй.
Любовь Ицхака предстает вопросом, обращенным к самому воспитателю. Видишь ли ты только то, что удобно тебе в человеке? Или способен различить его возможность там, где отношения стали тяжелыми? Но вслед за этим возникает второй вопрос: какую именно работу ты предлагаешь? Не всякое выражение доверия помогает. Порой человеку нужна поддержка, порой обучение, порой ясный отказ участвовать в дурном поступке. Любовь не делает эти решения одинаковыми.
Немного иронии здесь вполне уместно. Часто выражение «я в тебя верю» особенно легко дается нам перед тем, как поручить другому работу, которую мы сами не хотим делать. Но вера в человека не должна означать: я назову тебя способным и исчезну. Если речь о воспитании, за признанием возможности должно следовать участие: объяснить, показать, дождаться первой попытки, разобрать неудачу. Иначе высокая оценка становится еще одним способом оставить человека одного.
Невозможно помочь другому, если вся наша помощь сводится к содействию его дурным действиям. Установленная граница может быть необходимой частью отношения. Но ее назначение должно быть ясным и нам: остановить определенное действие, защитить человека, обеспечить выполнение обязанности. Желание унизить не становится воспитанием только оттого, что мы произносим его строгим голосом.
Работа Яакова дает еще один ответ на вопрос, почему благословение получает именно он. Изобилие материального мира не должно остаться у того, кто занят только материальным. Оно должно войти в служение, определяемое Торой. Роса и плодородие не противоположны духовной жизни. Они становятся ее предметом: чем человек кормит семью, что отдает нуждающемуся, как зарабатывает и как ведет себя, когда заработать честно труднее.
Поэтому мы не обязаны выбирать между уважением к учебе и уважением к труду. Нельзя противопоставлять их так, будто занятый делом человек освобожден от духовной задачи, а ученик Торы — от ответственности за действительный мир. Вопрос не только в том, сколько часов отведено каждой деятельности, но и в том, какой смысл их соединяет. Учение должно иметь последствия для поступков, а поступки — побуждать к дальнейшему уточнению того, что мы еще не умеем.
Представим, что человек выучил законы честной торговли, но считает деловую жизнь отдельной территорией. Тогда изученное не достигло своего предмета. Можно и наоборот: работать с прекрасными намерениями, не зная конкретного требования, и по незнанию причинить ущерб. Доброе намерение необходимо, но оно не исчерпывает ответственности. Работа в поле требует знания поля и знания того, ради чего мы в него пришли.
В таком прочтении вопрос о любви Ицхака не заканчивается удачной формулой о скрытом потенциале. Увиденное добро налагает обязанность подумать о способе его раскрытия. Ицхак хотел дать силу; Ривка направила ее к Яакову; Яаков должен был понести ее в мир. Между этими действиями есть последовательность. Если ее сократить до одной надежды, исчезает труд; если убрать надежду, труд становится обращением с человеком, от которого заранее ничего не ждут.
Окончательное согласие Ицхака с благословением Яакова существенно и для этой темы. Признать другой путь осуществления добра — не то же самое, что отказаться от самого добра. Желание исправить мир Эсава не было отменено. Изменилось понимание того, как эта задача должна быть выполнена. Иногда именно способность исправить собственный способ действия свидетельствует, что мы были привязаны к задаче, а не только к своему авторству.
У человека, занимающегося воспитанием, это бывает очень конкретно. Он предложил программу, выбрал учителя, придумал способ заинтересовать. Оказалось, что ребенку нужно другое. Тогда можно объявить ребенка неблагодарным, а можно проверить, что в предложении действительно не сработало. Такая проверка не означает, что всякая трудность — ошибка взрослого. Она означает готовность различать цель и выбранное средство, не превращая средство в неприкосновенную святыню.
Однако есть граница всякой педагогической аналогии. Отцы и матери Торы — не персонажи пособия по успешному воспитанию. Рассказ о благословении касается выбора народа, передачи завета и исторической задачи. Мы учимся на нем, но не сводим его к собственной семье. Именно поэтому полезно возвращаться к тексту: он мешает использовать Ицхака, Ривку и Яакова лишь как удобные подтверждения того, что нам и прежде хотелось сказать.
Если теперь еще раз спросить, почему Ицхак любил Эсава, хасидский ответ будет требовательным к нам. Потому что низкое осуществление не исчерпывает высокого источника. Но источника недостаточно: благословение нуждается в получателе, способном работать, а сила — в форме служения. Поэтому Яаков получает не только преимущество перед братом, но и задачу, связанную с его миром. Ему нельзя остаться в стороне от поля, к которому он теперь имеет отношение.
Практическая заповедь на эту неделю — выделить постоянное время для изучения Торы и помочь еще одному человеку присоединиться к учебе. Начать можно с короткого, но определенного занятия: договориться о дне, выбрать доступный текст, вместе прочесть и разобрать вопрос. Не ограничиться предложением «когда-нибудь надо поучиться». Постоянство дает намерению форму. А внимание к собеседнику позволяет искать эту форму вместе с ним, сохраняя уважение и к человеку, и к Торе.
