Commentary: Это не «Фауда». Это настоящая жизнь
В XIX веке немецко‑еврейский художник Мориц Даниэль Оппенгейм написал картину «Йорцайт»: сцена изображает еврея, готовящегося произнести кадиш в годовщину смерти одного из родителей. Действие происходит не в синагоге и не на кладбище. Перед нами миньян — молитвенный кворум, собравшийся в Эльзасе‑Лотарингии во время франко‑прусской войны 1870 года. Это еврейские солдаты, воюющие за Пруссию. На голове еврея, произносящего траурную молитву, пикельхельм — остроконечный шлем немецкой армии. Немецкая принадлежность героев — это часть замысла: Оппенгейм стремился показать патриотизм еврейских солдат, их готовность сражаться и умирать за фатерланд, отечество. Картина создавалась с надеждой, что она поможет немецкому обществу принять евреев. Сегодня, когда мы знаем, что произошло впоследствии, в этом замысле ощущается мучительная ирония.
Но одновременно Оппенгейм говорил и о другом: евреи Пруссии будут продолжать оплакивать и помнить своих предков именно как евреи. Пикельхельм, который солдат носил на фронте, резко контрастирует с талитом, молитвенным покрывалом, надетым им для молитвы в соответствии с традицией предков. А то, что другие евреи — такие же солдаты — собрались вместе, чтобы составить миньян и дать ему возможность исполнить эту обязанность веры, превращает сцену в изображение еврейской верности, преданности и любви.
Поместив эту сцену в контекст войны, Оппенгейм напоминает нам вот еще о чем. Кадиш — исповедание веры и молитва о дальнейшем освящении имени Всевышнего — связан не только с памятью об ушедших, но и с верой перед лицом смерти. Солдаты собрались в покинутом французском доме. Человек, ведущий молитву, стоит перед пустой рамой: бежавшая семья забрала находившееся в ней живописное полотно. В стекле — пулевое отверстие. Произнося молитву, солдат буквально смотрит смерти в лицо.
Остальные еврейские солдаты тоже несут на себе следы войны. Один из них — санитар, словно погруженный в воспоминания о ранах и смертях, которые ему пришлось увидеть. Другой не может стоять во время молитвы — он слишком тяжело ранен. Собравшись для молитвы, чтобы один из них мог почтить память умершего родителя, они одновременно думают о том, что скоро, возможно, и сами не будут живы. Но вера жива. Кадиш продолжают произносить.
Я вспомнил эту картину, когда смотрел последнюю сцену нового сезона израильского сериала «Фауда» о бойцах антитеррористического подразделения. В новом сезоне в центре сюжета весь ужас 7 октября. А в финале последней серии товарищи собираются на кладбище проститься с одним из своих, и Дорон, которого играет Лиор Раз, произносит у могилы кадиш.
Непосредственно перед этим появляется неожиданный персонаж — актер Идан Амеди. Его герой Саги был одной из главных фигур предыдущих сезонов «Фауды», но в нынешнем почти отсутствовал. Причина заключалась в том, что Идан Амеди получил страшное ранение на войне: не по сценарию, не на экране, а в действительности, в Газе.
После 7 октября Амеди присоединился к своему подразделению и, уже в военной форме, записал короткое видео, в котором сказал о том, насколько важно для него защищать свою страну и ее семьи.
«Зе ло сцена ми‑“Фауда”», — сказал он. («Это не сцена из “Фауды”».) И продолжил: «Зе хаим амитиим» («Это настоящая жизнь»).
Вскоре после этого Амеди получил тяжелейшие ожоги при взрыве и провел месяцы, восстанавливаясь после ранения. На фотографии мы видим его уже в больнице: лицо изуродовано ожогами, но выражение добродушное, он показывает язык. Это лицо человека, который встретился с войной, смертью и вместо жалости к себе испытывает счастье — оттого, что остался жив.
Амеди еще и музыкант. Вернувшись на сцену в 2025 году, он заметил среди зрителей медика, который спас ему жизнь. Амеди пригласил его на сцену, и два солдата обнялись.
В 2026 году Амеди вернулся не столько к актерской труппе, сколько к своему военному подразделению. Он почти не участвовал в съемках пятого сезона «Фауды»: вновь отправился служить. Во время службы участвовал в операции по возвращению тела Рана Гвили — отважного боевого офицера, погибшего 7 октября. А затем пел на его похоронах.
И вот в одной сцене «Фауды» искусство и реальность сошлись.
Мы знаем, что актер, который внезапно появляется на экране в тот момент, когда звучит кадиш, сам недавно был на войне. Там же погиб и член съемочной группы «Фауды» Матан Меир. Мы знаем, что Амеди наверняка бывал на похоронах своих павших товарищей и участвовал в тех миньянах, где произносился кадиш. Он делал все это как солдат. Но не в Пруссии, где евреям приходилось добиваться права быть принятыми обществом, а в чудом возрожденном еврейском государстве.
И когда на экране произносят кадиш, мы понимаем: это тоже «хаим амитиим», настоящая жизнь.
Так евреи всегда жили перед лицом смерти. Так евреи будут жить и дальше. Кадиш будут продолжать произносить. Евреи будут продолжать собираться, чтобы его произнести. И тем самым будут вновь и вновь воплощать ту веру, верность и любовь, которые сопровождали их на протяжении столетий.
В мире, где нам приходится терпеть пустопорожние тирады Марка Руффало и Ханны Айнбиндер , это краткое появление актера имеет глубину, несоизмеримую с его продолжительностью.
Рубрика «Трансляция» цитирует иноСМИ и не отражает мнение редакции.
Оригинальная публикация: This Is Not Fauda, This Is Real Life
