Наука и еврейский закон глазами Ицхака Лампронти и его собеседников-талмудистов
«Еврейская мысль и научные открытия в Европе раннего Нового времени» Давида Д. Рудермана — это важнейшее исследование, посвященное развитию еврейской мысли в его неразрывной связи с историей этого периода и научной революцией XVI–XVIII веков. Автор рассказывает о роли еврейских ученых в развитии европейской науки и о той философской основе, которая обеспечивала интеграцию научных концепций и религиозного знания. «Лехаим» знакомит с фрагментами из книги.
В первой половине XVIII века ведущую роль в жизни еврейской общины Феррары, как, впрочем, и всей Италии, играли медики и раввины, причем в большинстве случаев это были одни и те же люди . Пожалуй, трудно найти лучший пример столь удачного сочетания юридической практики и научных занятий, нежели пример Ицхака Лампронти (1679−1756). Он был самым известным евреем Феррары — medico teologo tra i dotti celebratissimo, как называли его последующие поколения сограждан .
Лампронти получил талмудическое и медицинское образование. Поначалу он учился у известного раввина‑медика Ицхака Кантарини , а завершил свое медицинское образование в Падуанском университете. После Падуи он возобновил свои талмудические штудии в Мантуе под руководством двух известных раввинов — Йеѓуды Бриели (Бриел) и Йосефа Казеса. Казес был еще и врачом, он закончил медицинский факультет Сиенского университета . Бриели не получил формального медицинского образования, однако был весьма начитан, хорошо знал латинскую литературу и неплохо разбирался в естественных науках .
Карьера Лампронти в Ферраре служит хорошим примером успешной реализации знаний и навыков, полученных им в обеих областях. Начав «трудовую деятельность» учителем в итальянской талмуд торе (разновидность учебного заведения для детей), Лампронти наряду с традиционными еврейскими дисциплинами, обучал своих учеников древнееврейской грамматике, итальянскому языку и арифметике. Известно, что его ученики занимались переводами с итальянского на иврит еженедельных проповедей учителя, совершенствуя таким образом свои языковые навыки . Когда Лампронти стал использовать учеников в качестве ассистентов, поручая им переписывать материалы, предназначенные для задуманной им талмудической энциклопедии, вмешалось руководство общины, посчитавшее, что эти занятия будут мешать его преподавательской деятельности. Ицхак пренебрег мнением общинного руководства и продолжил работу над проектом, ставшим главным делом его жизни. Кроме того, он начал издавать первый журнал, посвященный вопросам еврейского религиозного законодательства — Бхурей кецир талмуд тора («Первые плоды талмуд торы») . Правда, после выхода в свет третьего номера журнал прекратил свое существование. А вот монументальная энциклопедия Лампронти Пахад Ицхак («Трепет Ицхака») частично увидела свет еще при жизни автора (последние тома были изданы уже после его смерти). Став со временем раввином и главой ешивы, Лампронти не прекратил медицинскую практику и даже переписывался по медицинским вопросам со своим учителем Ицхаком Кантарини и другими известными врачами .
Талмудическая энциклопедия Лампронти — наглядное свидетельство его интереса к двум областям знаний, медицинской и естественно‑научной, особенно в свете дискутируемых ѓалахических проблем. При этом Лампронти, судя по всему, чувствовал себя весьма свободно: он ссылался на современные медицинские представления, отвергал общепринятые практики, не подтвержденные научными экспериментами, цитировал медицинские тексты и приводил мнения наиболее известных еврейских ученых . Однако о его «двойной лояльности» — к иудаизму и медицине — свидетельствуют не только содержащиеся в энциклопедии пространные раввинистические рассуждения, но сама форма этого колоссального труда, включавшего изначально 120 (!) томов. Исследователи уже не раз указывали на поразительное сходство между ешивой, которую возглавлял Лампронти, и светской академией. Нелишне также отметить, что содержание трех номеров его несостоявшегося журнала и многотомной энциклопедии было аналогично «интеллектуальной продукции» научной академии, созданной представителями сообщества ученых и их учеников, заинтересованных в публикации своих трудов и стремившихся сделать их всеобщим достоянием .
Чтобы молодой еврей мог поступить на медицинский факультет и преуспеть в учебе, были необходимы подготовительные школы с преподаванием еврейских и научных дисциплин, а также латинского языка. Предположительно подобные учебные заведения существовали, по крайней мере, с середины XVII столетия, о чем свидетельствует программа школы, которую Давид Провансаль (Провенцали) предлагал открыть в Мантуе . Возможно, Йеѓуда Мессер‑Леон в конце XV века использовал именно такую программу для собственных занятий . Достоверно известно лишь то, что подобные школы существовали в XVII−XVIII веках, например школы Ицхака Кантарини и Шломо Конельяно в Падуе . Академия Лампронти, несомненно, была создана по той же схеме, но одновременно соответствовала общепринятым стандартам, что предполагало публикацию результатов исследований, приумножение и систематизацию научных знаний, совместную работу в рамках признанной обществом структуры. В итоге академия Лампронти стала квинтэссенцией формального еврейского образования, успешно сочетавшего изучение иудаизма, естественных наук, а также необходимых для занятий этими науками языков.
Поскольку Лампронти и его коллеги трудились в благоприятной культурной атмосфере, совершенно естественно, что по мере решения различных проблем, касающихся еврейского религиозного законодательства, у них возникали вопросы, порождаемые знакомством с современными научными знаниями. Разумеется, это был далеко не первый случай, когда авторитету еврейского закона, опирающемуся на Божественное откровение, были противопоставлены теории и ценности, предлагаемые наукой. В действительности развитие Ѓалахи и еврейской юридической экзегезы происходило в никогда не прекращавшихся столкновениях с подобными вызовами . Однако в эпоху Лампронти вызов, брошенный современной наукой, казался как никогда опасным: во‑первых, в силу колоссальных научных достижений того времени; во‑вторых, в силу того, что многие еврейские интеллектуалы, особенно в Италии, получали формальное университетское образование и были хорошо знакомы с изданиями, провозглашающими наступление научной революции. Можно даже сказать, что в эпоху Лампронти представители образованной элиты еврейской общины, как и их современники‑христиане, были ошеломлены стремительным увеличением объема научных знаний и невероятной частотой научных открытий. Ни один педагог, а тем более ни один религиозный авторитет не мог не заметить столь отчетливо видимый глазу «мыс» на «материке» европейской культуры раннего Нового времени.
Замечательным, на мой взгляд, примером того, как Лампронти однажды решил проблему вызова, брошенного наукой еврейской религиозной традиции, служит его спор с бывшим учителем Йеѓудой Бриели по поводу того, можно ли в субботу убить вошь . Исходя из общепринятого представления, что вши, в отличие от блох, не являются живыми существами, Ѓалаха разрешает убить в субботу вошь и запрещает убивать блох . Чем вошь отличается от блохи, объясняется в ѓалахическом кодексе Маймонида и комментариях к нему . Пересказывая это объяснение, Лампронти писал, что еврейский закон делает различие между «существами, которые размножаются благодаря совокуплению мужской и женской особи или возникают из земли, и существами, которые возникают из экскрементов, гниющих фруктов и из чего‑то подобного» . Поскольку бытовало всеобщее убеждение, что вши не размножаются половым путем, но самозарождаются из земных соков подобно червям, которые самозарождаются из грязи, Ѓалаха разрешала убивать их в любое время.
Разумеется, в эпоху Лампронти гипотеза спонтанного самозарождения живых существ из влаги или грязи все чаще вызывала возражения со стороны ученых. Поэтому раввин, как о чем‑то самоочевидном, писал: «Мне кажется, что в наши дни, когда натуралисты (хохмей ѓа‑тольдот) наблюдают и свидетельствуют, знают и пишут, что каждое живое существо происходит из яйца — и все это доказано убедительными опытами, — каждый осторожный человек, опасающийся за свою жизнь, станет избегать этих живых существ и не станет убивать [в субботу] ни блоху, ни вошь, чтобы не оказаться в ситуации, когда, возможно, ему придется очиститься от греха, принеся искупительную жертву. Поэтому я считаю, что если бы мудрецы Израиля слышали доказательства нееврейских ученых, они бы поменяли свое мнение и согласились с выводами последних» .
Однако этот, на первый взгляд, самоочевидный вывод показался Лампронти сомнительным и требующим одобрения независимого религиозного авторитета, с чьим суждением он готов был согласиться. Поэтому он обратился с соответствующим вопросом к Бриели, который ответил ему подробно и недвусмысленно. Хорошо зная современные научные теории, Бриели, тем не менее, пришел к прямо противоположным выводам, чем те, которые надеялся услышать от него Лампронти.
Реакция Бриели на вызов, брошенный современной наукой, оказалась для Лампронти весьма неожиданной: «Не следует менять законы, основанные на традиции, полученной от наших предков, на основании результатов исследований нееврейских ученых» . В подтверждение своего вывода Бриели привел два примера. Сначала он привел мнение еврейских источников относительно сглаза. Подобно большинству людей, живших в средневековье и даже в раннее Новое время, Бриели не сомневался, что «дурной глаз» обладает колдовским вредоносным влиянием . И хотя многие нееврейские ученые не верили и не верят в таинственную силу сглаза, еврейский закон и он, Бриели, лучше знают, что происходит на самом деле. Таким образом, речь идет о случае, когда «традиции наших мудрецов совершенно достаточно» .
В качестве второго примера достоверности талмудических знаний Бриели привел неоднократно цитированное утверждение мудрецов относительно движения небесных тел: двигаются ли звезды по неподвижному небесному своду или наоборот . Больше всего еврейских интерпретаторов этого отрывка удивляло, что мудрецы Талмуда в итоге признали свою неправоту, согласившись с мнением нееврейских ученых. Как и большинство предшествующих еврейских комментаторов, Бриели трактовал этот пассаж как относящийся к спору о том, является ли земной шар неподвижным центром мироздания, вокруг которого вращаются Солнце и другие планеты, или же таким неподвижным центром является Солнце. Изначально мудрецы Талмуда придерживались второй точки зрения, которая прежде считалась ошибочной в свете научных взглядов Птолемея и Аристотеля. Однако в эпоху после Коперника правота еврейских мудрецов была доказана: «В итоге, после того как прошло много сотен лет, все нееврейские астрономы, с их исследованиями, основанными на наблюдении и опыте, встали на точку зрения наших мудрецов и нашей древней традиции. По этой причине нам не следует отклоняться от законов, установленных Гемарой, даже если против них дуют все ветры человеческой науки, ибо Дух Господень говорит в нас» (ср. Шмуэль II, 23:2) . Научное знание, полагал Бриели, несовершенно, поскольку нееврейские ученые «знают и понимают природу лишь благодаря поверхностным наблюдениям за видимыми вещами и не понимают внутренней силы вещей, известной получившим традицию Маасе Берешит (акта творения; имеются в виду мудрецы Талмуда), которые были просвещены свыше» .
Прежде чем перейти к комментированию реакции Лампронти на ответ его учителя, следует в более широком контексте рассмотреть выступление Бриели в защиту естественно‑научных знаний мудрецов Талмуда. Как мы уже говорили, Маймонид, в отличие от Бриели, оценивал уровень научных знаний мудрецов Талмуда довольно низко. По его мнению, в вопросах, касающихся естественно‑научных предметов, мудрецы никогда не претендовали на обладание абсолютной истиной, они лишь высказывали свое мнение, которое вполне могло оказаться ошибочным . Таким образом, Маймонид избавился от необходимости доказывать научную достоверность всех талмудических высказываний об окружающем мире. Его точку зрения поддержали одни еврейские мыслители , но проигнорировали или отвергли другие. Например, Маѓарал из Праги признавал справедливость научных суждений, однако полагал, что мудрецы Талмуда не были конкурентами ученых‑натуралистов, поскольку у их знания принципиально иная природа — оно, как позднее станет утверждать Бриели, относится к сути вещей и явлений. Таким образом, высказывания мудрецов по естественнонаучным вопросам — это своего рода метанатурализм, а не наука, которую интересуют вторичные физические причинно‑следственные связи . Младший современник Бриели Давид Ганс писал, с каким восторгом воспринял Тихо Браге талмудические рассуждения о сферах и звездах. Согласно Гансу, Браге утверждал, что еврейские мудрецы совершили ошибку, признав истинной модель Птолемея, которую пропагандировали нееврейские ученые. Правильной — гелиоцентрической — была как раз еврейская модель Вселенной . Очевидно, что именно этот пассаж Ганса послужил источником выводов Бриели. Он повторил не только слова Ганса о том, что в долговременной перспективе истинность талмудической науки была доказана, но и утверждение Маѓарала, что знания мудрецов Талмуда всегда были глубже, чем знания ученых‑натуралистов.
Идеи Йеѓуды Бриели получили дальнейшее развитие в книге Эмунат хахамим его ученика (а также близкого друга Лампронти) Шломо‑Авиада‑Сар‑Шалома Базилеа. Одной из главных задач Базилеа было использовать современные эмпирические знания как для дискредитации аристотелевской науки и ее претензий, так и для защиты научных представлений мудрецов Талмуда. Базилеа резко порицал тех, кто сомневался в их научных познаниях, ссылаясь при этом на собственные научные наблюдения и результаты исследований других ученых. Если же ему не удавалось примирить свои представления об окружающем мире с высказываниями мудрецов, он утверждал, что это обусловлено его собственной ограниченностью, а вовсе не ограниченностью мудрецов . Базилеа утверждал: «Мы не вправе отрицать того, что сказано в Торе, или того, что говорили мудрецы на основании традиции, даже если наш ограниченный разум не в состоянии понять смысл их слов» . Знал он и о том, что в свое время Тихо Браге подтвердил истинность первоначального мнения еврейских мудрецов: «Уже в нашем поколении опыт показал, что сферы неподвижны, а звезды подвижны, как и полагали еврейские мудрецы. Человеческий разум не в силах осознать даже частицу знаний, полученных нашими мудрецами благодаря традиции, насчитывающей сотни и тысячи лет, как это случилось в истории с неподвижной сферой и подвижными звездами, когда все нееврейские ученые первоначально полагали, что все обстоит ровно наоборот. Однако позже выяснилось, что истина пребывала с мудрецами Талмуда» . В новом эмпиризме Базилеа нашел мощное оружие для защиты естественно‑научных представлений мудрецов. Вместе с тем он, подобно Бриели, утверждал, что еврейская традиция, и прежде всего каббалисты, понимают суть вещей более глубоко и всесторонне, нежели натуралисты, пользующиеся обычными научными методами .
Аналогичную стратегию предпочел другой выпускник Падуанского университета, старший современник Лампронти Давид Нието. В пространной главе своей книги Кузари ѓа‑шени («Второй Кузари») , посвященной защите еврейской веры, он заново интерпретировал ряд высказываний мудрецов об окружающем мире в соответствии с современными научными представлениями. В то же время он подчеркивал гипотетический характер научных предположений и случайность многих открытий. И то и другое Нието противопоставлял солидным и заслуживающим полного доверия представлениям мудрецов Талмуда .
Лампронти, несомненно, были хорошо известны взгляды Маймонида, Маѓарала и Ганса касательно достоверности высказываний мудрецов об окружающем мире. Поскольку он поддерживал тесные отношения с Базилеа, ему, скорее всего, были известны и его идеи; на страницах Пахад Ицхак он даже поздравил друга с выходом в свет его книги. Однако от Йеѓуды Бриели, которому Лампронти написал письмо и задал волновавший его вопрос, он, судя по всему, ожидал совершенно иного ответа . Поэтому вместо того, чтобы одобрить ответ учителя или хотя бы просто обойти его молчанием, он подверг открытой критике его выводы: «Я прочел ответ великого знатока Торы касательно вши — и говорю: хорошо сказано, хотя это совершенно противоречит здравому смыслу, поскольку в запутанной и сомнительной ситуации, когда между ѓалахическими авторитетами возникают разногласия, мы должны следовать более строгому, нежели более мягкому мнению» . Похоже, после знакомства с ответом Бриели Лампронти ничего не оставалось, кроме как написать собственное заключение и оспорить выводы учителя, которые не пришлись ему по душе.
Лампронти не был готов просто закрыть глаза на то, что еврейские религиозные законы об убийстве вши в субботу основываются на неверной предпосылке, поскольку «ученые на основании убедительных доказательств утверждают, что ни одно живое существо не может самозародиться из грязи и что яйца не возникают из влаги, их откладывают живые существа» . Столь решительное неприятие идеи самозарождения жизни можно объяснить тем, что Лампронти был знаком с важным исследованием по этой теме, впервые опубликованным в 1668 году и затем не раз переиздававшемся, — “Esperienze intorno alla generazione degli insetti” («Опыты о размножении насекомых») Франческо Реди. Реди при помощи микроскопа исследовал морфологические особенности яиц различных насекомых и пришел к выводу, что представления Аристотеля о спонтанном самозарождении жизни неверны. Даже если кому‑то кажется, что разлагающиеся растения или туши животных «порождают множество червей», на самом деле все происходит совершенно иначе. Гниющая материя не имеет никакого иного предназначения, кроме как служить «подходящим местом или гнездом, куда во время размножения животные заносят червей или их яйца, или другие “семена” червей. В этом гнезде черви, как только они появляются на свет, находят изобильную пищу, позволяющую им замечательно питаться». Это утверждение Реди подтвердил опытным путем: на дно двух горшков он положил кусочки гнилого мяса и сыра и затянул горшки кисеей, воспрепятствовав таким образом откладке яиц мухами . Его младший современник Марчелло Мальпиги повторил эксперимент Реди с насекомыми, обитающими в галлах, образовавшихся на растениях, и пришел к аналогичному выводу . Одним словом, к концу XVII столетия теория самозарождения жизни не пользовалась доверием у исследователей, и Лампронти об этом знал.
Очевидно, что Лампронти никак не мог согласиться с пренебрежительным отношением Бриели к современным научным знаниям, касающимся вопроса о ѓалахическом статусе вши. По его мнению, Ѓалаху следовало изменить в свете новых представлений о природных явлениях и процессах. Лампронти не был готов уступить Бриели и по двум другим вопросам. Он полагал, что из истории спора еврейских мудрецов и нееврейских ученых о подвижности небесных сфер и звезд следовало извлечь совершенно иной урок, нежели тот вывод, к которому пришел Бриели. То, что евреи согласились с правотой неевреев, однозначно доказывало, «что далеко не у всякого высказывания Гемары источником является священная традиция. Напротив, еврейские мудрецы нередко высказывались, руководствуясь собственным разумением и человеческим опытом, а вовсе не традицией. Если бы это было не так — как бы они могли признать, что ошибались?» Таким образом, Лампронти, как и Маймонид, считал астрономические представления мудрецов Талмуда исключительно их личной точкой зрения.
Лампронти писал:
И если в наше время есть нееврейские мудрецы вроде Коперника, считающие, что сферы неподвижны (как изначально считали мудрецы Талмуда),то число тех, кто приводит доказательства противоположной точки зрения, столь же значительно. Подобные проблемы не похожи на точные науки, то есть математику, когда один человек может привести ясные и неопровержимые доказательства, против которых его оппонент ничего не сможет возразить. Напротив, в этом случае каждая сторона высказывает свои предположения и приводит в их пользу различные доказательства .
Сомнения Лампронти по поводу истинности гелиоцентрической теории не были чем‑то неординарным даже в XVIII столетии. О схожих сомнениях писали многие современные ему еврейские мыслители, например Тобиас Кон и Давид Нието . Наибольший интерес представляет рассуждение Лампронти об умозрительной природе науки. Не следует думать, писал он, что Коперник был обязательно не прав, поскольку в астрономии, в отличие от математики, никто не может привести неопровержимых доказательств, подтверждающих или опровергающих его гипотезу. Исповедуя подобный «умеренный скептицизм» , Лампронти не только присоединился к таким благочестивым энтузиастам науки, как Гассенди и Мерсенн, считавшими любые научные теории описанием видимого, а не существующего, но и разделял взгляды ряда других еврейских мыслителей. И Нието, и Базилеа пришли к точно таким же выводам относительно научных теорий Декарта, атомистов, химических философов и Аристотеля . Каждая из этих теорий предлагала разумную и самодостаточную модель мира. Однако все они были лишь гипотезами; автор ни одной из теорий не мог претендовать на обладание абсолютной истиной, «…каждая сторона высказывает свои предположения и приводит в их пользу различные доказательства…». Подобно многим своим современникам, Лампронти прекрасно понимал умозрительный характер научных притязаний.
Здесь Бриели мог бы спросить его: почему представления Реди о происхождении жизни являются более достоверными, нежели суждения Аристотеля, если в обоих случаях речь идет исключительно о гипотезах? На это Лампронти, скорее всего, ответил бы так: хотя в обоих случаях мы в итоге имеем дело со взглядами, основанными на видимости, поскольку Реди осуществил несколько тщательных наблюдений с помощью микроскопа, его теорию следует считать более убедительной и, возможно, более достоверной, нежели теорию Аристотеля. Разница в результатах наблюдений была в данном случае обусловлена неодинаковым качеством научного оборудования. Поэтому до тех пор, пока гипотеза Реди не будет опровергнута новыми, более совершенными наблюдениями, его мнение должно считаться верным — даже если оно не в полной мере соответствует абсолютной истине, то максимально к ней приближено.
Лампронти, как и Бриели, верил в пагубную действенность дурного глаза . По его словам, в каждом из двух лагерей есть свои теоретики — те, кто не верят в сглаз, и те, кто, подобно Плинию, Овидию и еврейским религиозным авторитетам, верят в действенность дурного глаза . То, что Лампронти мог придерживаться модернистских антиаристотелевских взглядов (как в случае с Реди) и в то же время верить в дурной глаз и с подозрением относиться к теории Коперника, свидетельствует о том, насколько путаными, нередко взаимоисключающими путями религиозные мыслители пытались приблизиться к истине. Ориентироваться в туманных, не обозначенных на карте водах новой науки им было нелегко. В свою очередь, Бриели, со всем его консерватизмом в вопросах непререкаемости авторитета мудрецов Талмуда и Аристотеля, в этом споре выступил в качестве последовательного «коперникианца». Иными словами, ни учитель, ни его ученики еще не сумели создать последовательной стратегии решения проблем, поставленных перед ними новой наукой. В то же время ни один из них не мог отмахнуться от этих проблем.
История с вошью была далеко не единственным случаем, когда Лампронти позволил современным научным представлениям повлиять на процесс принятия ѓалахических решений. Порой он с явным удовольствием использовал свои медицинские и научные знания и цитировал труды известных авторитетов, чтобы подтвердить или опровергнуть то или иное юридическое положение . Порой он проявлял меньшую терпимость, его возмущала даже сама мысль о том, чтобы обсуждать какое‑либо «нееврейское мнение», поскольку еврейские мудрецы гораздо компетентнее любого ученого‑натуралиста, ибо «Бог изрекает истину их устами» . В одном случае Лампронти попытался сформулировать общий принцип, позволяющий решать проблему столкновения двух авторитетов — современной науки и талмудической премудрости.
Лампронти предложил эту формулировку, пытаясь оценить достоверность талмудического утверждения, что человеческая почка — это тот орган, в котором происходит обдумывание и принятие решений . Соответствующее талмудическое высказывание гласит: «Одна почка побуждает человека творить добро, а другая — зло; побуждающая творить добро находится справа, побуждающая творить зло — слева». Безусловно, это был подходящий случай, чтобы дезавуировать научную ценность талмудических утверждений. Конечно, проще всего было бы заявить, что эти слова не являются частью богооткровенной традиции, и доказывать, подобно Маймониду, что перед нами не что иное, как частное мнение одного раввина, с которым можно не считаться. Но вместо этого Лампронти пустился в рассуждение, напоминающее аргументацию его учителя Йеѓуды Бриели, вплоть до того, что стал говорить теми же словами и привел те же ссылки. Прежде всего он заявил, что, несмотря на огромные достижения ученых‑натуралистов, их знания остаются весьма поверхностными, поскольку они не способны проникнуть в суть вещей — в их строение, в то, как сочетаются их части; они не могут объяснить причины их жизнеспособности и принципиального отличия от других сущностей, а также причины перехода из одной формы в другую. Напротив, «знания наших мудрецов глубоки, поскольку они пребывают в тайном [совете] Всевышнего, как сказано: “Тайна Господня — для боящихся Его, и завет Свой Он объявляет им” (Теѓилим, 25:14). И это — наука Mаасе Берешит (сотворения мира), как объяснял в своих проповедях рабби Нисим бен Реувен Геронди : “…Тот, кто знает и понимает эту науку, может творить чудеса гораздо лучше любого натуралиста, гордящегося своими достижениями в алхимии и естественной магии. В итоге человеческий глаз не способен увидеть того, что видит светившее им [мудрецам] Божественное око — свет истинного знания”» .
Цитируя тот же стих из книги Теѓилим и давая ссылку на те же самые проповеди Нисима Геронди, Лампронти выражал те же чувства, что и его учитель в том самом респонсе, с которым он прежде столь решительно не согласился . Означает ли это, что он полностью изменил свои взгляды, когда утверждал, что современная ему наука поверхностна и во всех отношениях уступает глубокой премудрости и высшей магии мудрецов Талмуда?
Видимо, осознав собственную непоследовательность, Лампронти попытался объяснить общие принципы, которыми он руководствовался, интерпретируя талмудические высказывания, содержащие сведения об окружающем мире:
Когда я сталкиваюсь с высказываниями религиозных авторитетов, которые ведут речь о естественно‑научных материях, я обычно интерпретирую их двумя способами. Первый — в соответствии с мнениями древних философов (древних натуралистов и их более поздних интерпретаторов), даже если они не согласны с мнением одного из мудрецов и тех, кто за ним следует. Это не свидетельствует о недостаточной мудрости наших мудрецов, поскольку нередко они высказывались по этим вопросам, не опираясь на традицию. Таким образом поступал автор Маор эйнаим, от имени Маймонида . Второй — в соответствии с истиной, известной им [мудрецам] благодаря традиции, даже если она сокрыта от натуралистов и даже если не представляется возможным объяснить предмет в соответствии с их [натуралистов] мнением.
В случае пассажа о почках Лампронти предпочел второй подход: «Хотя медики и натуралисты не придерживаются подобных взглядов, это не может служить доказательством [недостоверности] традиции, поскольку в Писании сказано, что Бог исследует сердце и почки… и в Торе почки упоминаются в связи с советом» .
Рассмотрев два подхода, предложенных Лампронти, нельзя не заметить их несовместимость. Несомненно, своими объяснениями Лампронти надеялся развеять недоумение, но достиг прямо противоположного результата. Сформулировав свой первый метод, он фактически вернулся к позиции Маймонида, согласно которой мудрецы Талмуда не были передатчиками слов пророков, а высказывали по естественно‑научным вопросам лишь собственное мнение. Именно этих взглядов Лампронти придерживался в своем респонсе по поводу убийства вши в субботу. Однако в предложенной им формулировке можно заметить и новые нюансы. Свои взгляды Лампронти называет идентичными взглядам Азарии деи Росси, известного талмудиста и специалиста по классической хронологии, автора книги Маор эйнаим, заслужившей восторженные отзывы и в то же время вызвавшей ожесточенные споры . Росси действительно процитировал соответствующее высказывание Маймонида об астрономии, причем не один раз. Впервые он упомянул Маймонида, когда речь шла о собственно астрономии; затем использовал тот же отрывок в качестве обоснования гораздо более далекоидущих выводов . Росси утверждал, что соответствующее высказывание Маймонида справедливо не только для астрономии, но и для всех случаев, не имеющих отношения к непреложной части Устной Торы : «Нет нужды беспокоиться, если слова мудрецов не соответствуют общеизвестным истинам, поскольку они говорили о подобных предметах не как хранители традиции пророков, а как обычные ученые своего времени, или поскольку они слышали эти слова от других ученых» . Таким образом, мнение религиозных авторитетов, согласно Росси, не является обязательным «в тех случаях, когда совершенно невозможно поверить, что речь идет о традиции, полученной на Синае, например, об историческом повествовании… или о тех случаях, когда совершенно ясно, что они высказывали собственное мнение, не обязательное с точки зрения Священного Писания» .
Какую из двух маймонидовских цитат в Маор эйнаим имел в виду Лампронти, первую или вторую? Вторично цитируя Маймонида, Росси существенно расширил первоначальное утверждение средневекового философа, сделав из его слов вывод, что во всех случаях, когда мудрецы рассуждают о предметах, не имеющих отношения к еврейскому закону, они делают это не как хранители священной традиции, а как обычные люди, высказывающие свое мнение. Следовательно, их слова отражают лишь уровень научных знаний их непосредственного культурного окружения. Поэтому они могут ошибаться во всем, кроме собственно узкого круга вопросов религиозного законодательства.
Как легко заметит внимательный читатель Маор эйнаим, именно второе прочтение Маймонида стало центральной и наиболее провокационной темой всепроникающего историзма Азарии деи Росси. Соответственно, сославшись на цитату из Маймонида в тексте Росси, вместо того чтобы прямо процитировать «Путеводитель растерянных», Лампронти дал понять, что не только знаком с дерзкими взглядами Росси, но и, судя по всему, он с ними согласен. Соответственно он полагал, что вправе не согласиться с талмудическими представлениями о самозарождении жизни и следовать более верному мнению современного ученого Реди.
Однако Лампронти не позволил первому подходу существовать без второго. Когда сделано все, что возможно, и примирение между наукой и взглядами мудрецов кажется невозможным, ничего не остается, по мнению Лампронти, как согласиться с мудрецами. Изложив этот второй принцип, он вновь полностью пересмотрел свои взгляды, вернувшись к традиционализму Нисима Геронди, Бриели, Базилеа и др.
Таким образом, мы так и не знаем, каковы же были истинные взгляды Ицхака Лампронти. Пытаясь прояснить свою точку зрения, он напустил слишком много тумана. Лично мне за колебаниями Лампронти относительно авторитета современной науки видится нечто большее, нежели отдельный пример еврейской реакции на новую науку раннего Нового времени. Эта уклончивость была в первую очередь симптомом огромных трудностей, которые наука в различных обличьях и областях создала в еврейской интеллектуальной жизни. О некоторых из этих проблем мы уже говорили на страницах этой книги. Спровоцированный научной революцией процесс переосмысления «привилегированных», нежно любимых предпосылок, касающихся надежности и достоверности богооткровенных традиций, оказался для евреев, как и для христиан, первоочередной интеллектуальной задачей. И священные пределы Ѓалахи никак не были защищены от этих новых проверок.
Лампронти и его современники, начиная с Йонатана Эйбеншюца и Хахама Цви и заканчивая Яаковом Эмденом и другими ведущими ѓалахистами, были весьма обеспокоены широко распространившейся ересью лжемессии Шабтая Цви и его восторженных последователей. В то же самое время ѓалахисты оказались в беспрецедентной степени вовлеченными в процесс осмысления и анализа современных научных знаний. Таким образом они надеялись решить различные вопросы еврейского религиозного законодательства . То, что в итоге им так и не удалось достичь консенсуса, то, что, подобно Лампронти, они постоянно колебались между борьбой и капитуляцией, робея перед стремительно растущим объемом поражающих воображение достижений науки, то, что древние традиции все чаще казались им «отсталыми» и «неактуальными», — все это свидетельствует о том, насколько всеобъемлющим и значительным фактором стала наука. Замешательство и смущение ѓалахистов, порождаемые новыми интеллектуальными перспективами эпохи, отражают уже знакомое нам по трудам Тобиаса Кона, Шимшона Морпурго и Шломо Базилеа ощущение неуверенности и неполноценности. У каждого из них были основания думать, что религиозные и социальные основы еврейской жизни начинают разрушаться.
Книгу Давида Б. Рудермана «Еврейская мысль и научные открытия в Европе раннего Нового времени» в Израиле, России и других странах.
Между высокой и низкой культурой
Каббала, наука и христианская полемика
