Среди тысяч писем Любавичского Ребе особое место занимают те немногие, в которых речь идет о его отце — рабби Леви‑Ицхаке Шнеерсоне (1878–1944), главном раввине Днепропетровска, выдающемся каббалисте, умершем в ссылке в Алма‑Ате. Они почти лишены эмоциональности. Ребе редко говорит о своих чувствах. Но именно эта сдержанность позволяет увидеть нечто более важное: каким он считал долг живущих перед памятью праведника.

Три письма, написанные в 1945, 1946 и 1950 годах, показывают три стороны этого долга. Первое посвящено духовному смыслу йорцайта. Второе — поиску достоверных свидетельств о последних днях жизни отца. Третье — сохранению воспоминаний и реликвий.

«Весь труд его жизни начинает светить»

Первое письмо датировано 21 менахема‑ава 5705 (31 июля 1945 года). Оно адресовано руководству Колель Хабад — старейшей действующей еврейской благотворительной организации, основанной в 1805 году Алтер Ребе, рабби Шнеуром‑Залманом из Ляд, для материальной поддержки евреев, живших в Эрец‑Исраэль. На протяжении всего существования организации ее президентами традиционно являлись главы Хабада, а сама она стала одним из важнейших инструментов благотворительной деятельности движения.

Адресовано руководству Колель Хабад, в частности директору Колеля рабби Шломо‑Йегуде Элиазарову. Написано в первую годовщину ухода рабби Леви‑Ицхака.

Письмо начинается совершенно буднично. Ребе благодарит адресатов за достойную организацию мероприятий, посвященных завершению года траура и первому йорцайту, сообщает, что передает через рабби Лейба‑Ханоха‑Гендла Гавлина сто долларов на покрытие расходов, и благодарит их «от всей глубины сердца».

Но затем тема неожиданно меняется. Вместо личных воспоминаний Ребе начинает исследовать духовный смысл годовщины ухода.

Он приводит известное высказывание из Талмуда и Зоара: «По истечении двенадцати месяцев, то есть начиная со дня йорцайта, душа поднимается и уже не нисходит».

Однако добавляет: «Относительно праведников можно предложить еще одно объяснение. Ведь в день своего ухода праведники находятся на чрезвычайно высокой ступени…»

Далее Ребе обращается к 28‑му посланию «Игерет а‑Кодеш» в «Тании», где Алтер Ребе пишет: «Весь труд, которым душа человека трудилась в течение всей своей жизни, пребывавший прежде сокрытым, раскрывается и начинает светить открыто в момент его ухода».

Именно эта мысль становится центром всего письма. Отсюда Ребе предлагает новое объяснение известной мишны из трактата «Авот»: «Можно сказать, что именно это имеют в виду наши мудрецы, говоря, что в момент ухода человека сопровождают только Тора и его добрые дела. Именно тогда они раскрываются».

Таким образом, день ухода — это не только завершение земной жизни. Это момент, когда становится виден настоящий масштаб всего совершенного человеком.

Но на этом размышление не заканчивается. Ребе напоминает слова мудрецов о том, что «праведники не имеют покоя» даже в Мире грядущем и постоянно идут «от силы к силе». Поэтому каждый следующий йорцайт выше предыдущего: «Благодаря тому, что праведники постоянно восходят “от силы к силе”, в последующие годы они достигают значительно большего возвышения, чем в самый день своего ухода».

Следовательно, йорцайт не является простым воспоминанием о прошлом. Каждый год раскрывается новый уровень духовного света, связанного с жизнью праведника.

Особенно показательно окончание письма. Сопоставив свое объяснение с учением Аризаля о том, что восхождение души начинается уже в субботу перед йорцайтом, Ребе не пытается искусственно примирить источники.

Он заканчивает письмо одной короткой фразой: «Этот вопрос требует дальнейшего исследования».

Даже письмо, посвященное памяти собственного отца, остается для него прежде всего исследованием Торы.

«До сих пор я не смог получить никаких сведений…»

Письмо № 252. Между Рош а‑Шана и Йом‑Кипуром 5707 (осень 1946 года). Адресовано Яакову Грипелю.

Если первое письмо почти целиком посвящено богословию, то второе — исключительно истории.

Ребе сообщает адресату, что узнал: его родственники, семья Вайнрайхов, жили рядом с рабби Леви‑Ицхаком в его последние годы, время ссылки.

И дальше следует поразительное признание: «До настоящего времени мне не удалось получить никаких сведений об этом периоде жизни моего глубокоуважаемого отца, включая его болезнь, последние дни жизни, его завещание, кончину, погребение и день йорцайта».

Каждое слово здесь заслуживает внимания.

Прошло уже более двух лет после смерти рабби Леви‑Ицхака. Его сын возглавляет движение Хабад. И тем не менее он продолжает собирать сведения буквально по крупицам.

Особенно трогательна следующая просьба: «От всего сердца буду благодарен, если они согласятся написать мне обо всем этом. Для них это будет большой заповедью».

И далее: «Надеюсь, что Вы исполните эту сердечную просьбу».

В нескольких строках открывается малоизвестная сторона биографии Ребе.

Рабби Леви‑Ицхак умер в ссылке, вдали от семьи. Многие обстоятельства последних месяцев его жизни оставались неизвестными даже самым близким. Именно поэтому Ребе ищет очевидцев.

«Подробность достойна всяческой похвалы»

Письмо № 684. 21 менахема‑ава 5710 (4 августа 1950 года). Адресовано рабби Яакову‑Йосефу Раскину — одному из хасидов Хабада, который в годы войны оказался в эвакуации в Алма‑Ате и вместе со своей семьей находился рядом с рабби Леви‑Ицхаком Шнеерсоном в последние месяцы его жизни. Раскин не только навещал отца Ребе, но и вместе с домашними заботился о нем в период болезни. Именно благодаря его воспоминаниям позднее удалось сохранить подробности последних дней рабби Леви‑Ицхака. Часть этих свидетельств впоследствии вошла в книгу «Толдот Леви‑Ицхак».

Через пять лет после первого йорцайта поиски продолжаются.

Сначала Ребе рассказывает, что уже просил сына адресата, реб Довида Раскина, записать воспоминания об отце. Однако тот ответил, что его отец знает гораздо больше. Теперь Ребе обращается непосредственно к нему.

Просьба сформулирована очень характерно: «Прошу Вас, когда позволит время, написать обо всем этом как можно подробнее; подробность в этих вопросах достойна всяческой похвалы».

Именно эти слова лучше всего раскрывают отношение Ребе к исторической памяти.

Обычно воспоминания стараются сокращать, выделяя главное. Ребе просит противоположного: каждая подробность ценна.

Во второй части письма появляется еще одна тема. Ребе стало известно, что семье Раскина удалось вывезти из Советского Союза шофар, принадлежавший рабби Леви‑Ицхаку.

Он пишет: «Буду очень признателен, если Вы передадите этот шофар через рабби Довбера Хаскинда… Разумеется, все связанные с этим расходы я беру на себя».

Для Ребе значение имеют не только рассказы очевидцев — имеют значение и вещи.

Письмо заканчивается благословением семье Раскиных. Ребе пишет, что рад поведению их сына Довида, и высказывает пожелание, чтобы благословения, которые его отец давал этой семье при жизни, продолжали исполняться и впредь.

История как часть памяти

Если читать эти три письма последовательно, становится ясно, что они образуют почти законченную концепцию памяти.

Первое письмо говорит о том, что происходит с душой праведника после ухода. Каждый год раскрывается новый уровень духовного света, связанного с его жизнью.

Второе показывает, что память невозможна без исторической достоверности. Поэтому необходимо искать свидетелей последних дней жизни праведника.

Третье делает следующий шаг: свидетельства нужно не просто услышать — их необходимо записать максимально подробно. Необходимо сохранить и вещи, связанные с человеком.

Поразительно, что почти нигде в этих письмах Ребе не говорит о собственной скорби.

Вместо этого он изучает источники, сопоставляет мнения Талмуда, Зоара, Аризаля и Алтер Ребе; разыскивает очевидцев; собирает документы; просит записывать воспоминания; стремится сохранить реликвии.

Именно поэтому письма оказываются не только свидетельством сыновней памяти. Они становятся образцом того, как должна строиться память о праведнике. Она начинается с духовного осмысления его жизни и продолжается кропотливой исторической работой.

Возможно, именно поэтому просьба Ребе к раввину Раскину — «подробность в этих вопросах достойна всяческой похвалы» — оказывается не просто советом конкретному человеку в конкретных обстоятельствах, а принципом, которому следовал он сам, сохраняя память о своем отце.